<..>

В истории Енно и Шеншо¹ рассказана насильственная смерть императора Павла не совсем верно. Постараюсь собрать мои воспоминания об этом трагическом событии и о некоторых обстоятельствах, предшествовавших и сопровождавших его, о которых я слышал от очевидцев.

В<еликий> к<нязь> Павел Петрович рожден был с прекрасными душевными качествами, добрым сердцем, острым умом, живым воображением и при некрасивой наружности восхищал всех знавших его своей любезностью. Но превратное воспитание, многолетний стесненный образ жизни при ненавидевшей его матери исказили все его добрые свойства. Екатерина постоянно держала его далеко от себя, не допускала к участию в делах государственных, оставляла наследника престола часто в такой нужде, что в семействе Владковских хранятся записки его супруги, которыми она просила ссудить ее 25 или 50 рублями на насущные расходы. Временщики-царедворцы в угодность императрице показывали явно неуважение к ее сыну, и он, беспрестанно оскорбляемый и унижаемый, сделался болезненно-раздражительным до исступления и бешенства. Таким и увидела его Россия на троне. Незадолго до своей смерти Екатерина решилась устранить сына от престолонаследия и объявить своим преемником любимого внука в<еликого> к<нязя> Александра. Акт об этом тайно был составлен с согласия приближенных к императрице вельмож, в преданности которых она была уверена, и поручен хранению вице-канцлеру графу Безбородко. Императрица хотела облечь этот акт силою закона и обнародовать в свои имянины 24 ноября 1796 года, предварительно заставив Павла отказаться от престолонаследия. Но не сбылось это предположение.

За две недели до приведения его в действие Екатерина умирает скоропостижно 5 ноября 1796 года. Вице-канцлер гр<аф> Безбородко спешит в Гатчину к в<еликому> к<нязю> Павлу Петровичу и вручает ему акт, отстраняющий его от трона. Павел, наградив Безбородко княжеским титулом, возвышением в канцлеры и пожалованием 9000 душ, скачет в Петербург². Манифестом объявляет о восшествии своем на престол и не встречает ни малейшего сопротивления. Несмотря на то что он не был любим ни войском, ни вельможами, ни придворными, все беспрекословно ему присягают.

Будучи великим князем, Павел Петрович жил постоянно в Гатчине, где его окружали немногие приверженные придворные и три некомплектные морские баталиона, которые отданы ему были под начальство как генерал-адмиралу флота, которым он никогда не начальствовал. Офицеров назначал он в эти баталионы по собственному выбору, и [так] как никто из порядочных дворян не хотел служить у него, то корпус офицеров морских баталионов состоял из лиц, за негодностью не принимаемых никуда. Их называли гатчинскими, и это название было почти бранное. Морские баталионы были потешным войском Павла; он обмундировывал их по образцам войск Фридриха Великого, упражнял частыми учениями и маневрами по прусской тактике и с необыкновенною страстью предавался фрунтомании. Не доверяя новым своим подданным, он рассчитывал только на преданность своих гатчинских офицеров. Павел, воцарившись, окружил себя ими и осыпал их чрезмерными наградами. Чины, ордена, пожалование значительными имениями были уделом этих новых временщиков.

С повышением чина перевел он их в гвардейские полки, а рядовых [сделал] унтер-офицерами и поручил им образование гвардии по гатчинским образцам. Гвардейские офицеры из лучших дворянских фамилий почитали себе крайнею обидою подчинение «гатчинским», которые у них были прежде в таком презрении. Правление нового императора становилось особенно тягостным и несносным для высшего класса – для дворянства, которое в продолжение 34-летнего царствования Екатерины, пользуясь ее постоянным благоволением, привыкло не только [к] свободе, но и к безнаказанному своеволию. Павел, ненавидя мать, ненавидел все, что делалось при ней: кроткую систему правления Екатерины заменил он действиями не только строгими, но жестокими и неправосудными; всячески унижая дворян, нарушал их привилегии, подвергал телесному наказанию, торговой казни и ссылке в Сибирь без суда. Подозрительность Павла восстановила страшную Тайную канцелярию, и множество жертв томилось в ее заклепах.

Тиранство Павла особенно ужасало обе столицы и окружавших его. Никто из служащих не был безопасен от его раздражительности, доходившей до безумия, – всем страшен был гнев его; никто в это прихотливое, деспотическое царствование не мог быть уверен, чтобы без всякой вины его не выгнали из службы, не опозорили, не засадили в крепость, не заслали в Сибирь. Тысячи подверглись этой участи в 4-летнее его царствование: многих не скоро могли отыскать в Сибири после его смерти, потому что при отправлении их в ссылку им переменяли имена.

В это бедственное для русского дворянства время безравное большинство народа на всем пространстве империи оставалось равнодушным к тому, что происходило в Петербурге: до него не касались жестокие меры, угрожавшие дворянам. Простой народ даже любил Павла: в облегчение крепостных земледельцев он в 1798 г. издал указ, чтобы они только три дня в неделю работали за своих господ³, а три дня за себя и были свободны от работ во все дванадесятые и храмовые их селений праздники. Ужас Павлова тиранства особенно царствовал в Петербурге.

Такое насильственное положение не могло быть продолжительно – терпение истощилось, и общее негодование, возбужденное жестокостями и безумием царя, выразилось заговором против него, в котором приняли участие приближенные и взысканные его милостями особы.

Вступивши в службу в гвардию в 1803 году, я лично знал многих, участвовавших в заговоре; много раз слышал я подробности преступной катастрофы, которая тогда была еще в свежей памяти и служила предметом самых живых рассказов в офицерских беседах. Не раз, стоя в карауле в Михайловском замке, я из любопытства заходил в комнаты, занимаемые Павлом, и в его спальню, которая долго оставалась в прежнем виде: видел и скрытую лестницу, на которой он спускался к любовнице своей, княгине Гагариной, бывшей Лопухиной. Очевидцы объясняли мне на самых местах, как все происходило. Сравнивая читанные мною в разных иностранных книгах повествования о смерти Павла с собственными воспоминаниями слышанного мною об этом, начну рассказ мой списком заговорщиков, которых имена мог припомнить. Всех их было до 60 человек, кроме большой части гвардейских офицеров, которые, собственно не участвуя в заговоре, догадывались о его существовании и, по ненависти к Павлу, готовы были способствовать успеху. Вот кто были лица, мне и всем в то время известные: С. Петерб<ургский> военный ген<ерал>–губернатор граф Фон-дер-Пален; вице-канцлер граф Н. П. Панин; князь Платон Зубов – шеф 1 Кадетского корпуса; братья его: Валерьян – шеф 2 Кадетского корпуса и Николай; генерал-майор Беннингсен и Талызин – командир Преображенского полка и инспектор СПб. инспекции; шефы полков: Кексгольмского – Вердеревский; Сенатских баталионов – Ушаков; 1 Артиллерийского полка – Тучков; командиры гвардейских полков: Уваров – Кавалергардского; Янкович-Демириево – Конногвардейского; Депрерадович – Семеновского и князь Вяземский – шеф 4 баталиона Преображенского полка; того же полка полковники: Запольский и Аргамаков; капитан Шеншин и штабс-капитан барон Розен; поручики: Марин и Леонтьев; два брата Аргамаковы; граф Толстой – Семеновского полка полковник; князь Волконский – адъютант в<еликого> к<нязя> Александра Павловича; поручики: Савельев, Кикин, Писарев, Полторацкий, Ефимович; Измайловского полка полковник Мансуров; поручики: Волховской, Скарятин и Кутузов; Кавалергардского полка полковник Голенищев-Кутузов; ротмистр Титов; поручик Горбатов; артиллеристы: полковник князь Янсвиль, поручик Татаринов; флотский капитан командор Клокачёв. В заговоре кроме военных участвовали несколько придворных и гражданских лиц и даже отставных; имен их не припомню.

Душою заговора и главным действователем был граф Пален, один из умнейших людей в России, смелый, предприимчивый, с характером решительным, непоколебимым. Родом курляндец, он еще при Петре III вступил в русскую службу корнетом в Конногвардейский полк. В царствование Екатерины Пален усердно содействовал присоединению Курляндии к империи, полюбил Россию и был всею душою предан новому своему отечеству. С прискорбием и негодованием смотрел он на безумное самовластие Павла, на непостоянство и изменчивость его внешней политики, угрожавшей благоденствию и могуществу России. Павел, сперва враг французской революции, готовый на все пожертвования для ее подавления, раздосадованный своими недавними союзниками, которым справедливо приписывал неудачи, испытанные его войсками, – поражение генералов Римского-Корсакова в Швейцарии и Германа в Голландии, – после славной кампании Суворова в Италии вдруг совершенно изменяет свою политическую систему и не только мирится с первым консулом Французской республики, умевшим ловко польстить ему, но [и] становится восторженным почитателем Наполеона Бонапарте и угрожает войною Англии. Разрыв с ней наносил неизъясненный вред нашей заграничной торговле. Англия снабжала нас произведениями и мануфактурными, и колониальными за сырые произведения нашей почвы. Эта торговля открывала единственные пути, которыми в Россию притекало все для нас необходимое. Дворянство было обеспечено в верном получении доходов с своих поместьев, отпуская за море хлеб, корабельные леса, мачты, сало, пеньку, лен и проч. Разрыв с Англиею, нарушая материальное благосостояние дворянства, усиливал в нем ненависть к Павлу, и без того возбужденную его жестоким деспотизмом.

Мысль извести Павла каким бы то ни было способом сделалась почти общею. Граф Пален, неразборчивый в выборе средств, ведущих к цели, решился осуществить ее.

Граф Пален был в большой милости у императора, умевшего оценить его достоинства. Обличенный доверенностью его, он посвящен был во все важнейшие государственные дела. Как военный губернатор столицы, Пален заведывал тайною полициею и чрез него одного могли доходить до царя донесения ее агентов: это было ручательством сохранения в тайне предпринимаемого заговора. Когда мысль о нем созрела и Пален, зная общественное мнение, враждебное правительству, мог рассчитывать на многих сообщников, решился открыть свое смелое намерение вице-канцлеру графу Н. П. Панину, которого Павел любил как племянника своего воспитателя, графа Н. И. Панина. Воспитанный умным и просвещенным дядей, граф Н. П. Панин усвоил свободный его образ мыслей, ненавидел деспотизм и желал не только падения безумного царя, но с этим падением учредить законно-свободные постановления, которые бы ограничивали царское самовластие. На этот счет и граф Пален разделял его образ мыслей.

Первым действием условившихся Палена и Панина было старание помирить с Павлом фаворита Екатерины, князя Платона Зубова, и братьев его, Валерьяна и Николая, находившихся в опале, – в чем они и успели. Зубовы [были] приняты в службу и прибыли в Петербург. Пален и Панин знали наперед их ненависть к Павлу и были уверены в их усердном содействии; поэтому и открыли им свое намерение. Зубовы вступили в заговор, а с ними и несколько преданных им клиентов, которых они покровительствовали во время силы своей при Екатерине. Из этих лиц по характеру и положению своему важнее прочих были: генерал барон Беннингсен, ганноверец, служивший с отличием в польскую и персидские войны в наших войсках, отставленный Павлом как человек преданный Зубовым и принятый опять в службу по ходатайству графа Панина, который был с ним дружен, – и генерал Талызин, командир Преображенского полка и инспектор войск, находившихся в Петербурге.

Приобретение такого сообщника было тем более важно для успеха дела, что Талызина любили подчиненные: как любимый начальник, он пользовался большим уважением во всех гвардейских полках и мог всегда увлечь за собою не только офицеров, но одушевить и нижних чинов, которые были к нему чрезвычайно привязаны.

Все недовольные тогдашним порядком вещей, все лучшее петербургское общество и гвардейские офицеры собирались у братьев Зубовых и у сестры их – Жеребцовой, – светской дамы, которая была в дружеских отношениях с английским посланником лордом Витвортом и с чиновниками его посольства, посетителями ее гостиной. От этого распространилось в Европе мнение, будто лорд Витворт – главный виновник заговора и что он не жалел английских денег для покупки сообщников с целию предупредить разрыв России с Англией, угрожавший торговым интересам последней. Это мнение не имеет основания, во-первых потому, что лорд Витворт слишком известен по строгой честности и благородным правилам своим, чтобы можно было подозревать его в таком коварном и безнравственном действии, – потом, заговор против Павла был дело чисто русское, а для некоторых истинно патриотическое и в котором кроме Беннингсена не участвовал ни один иностранец; да и лорд Витворт выехал из Петербурга тотчас после разрыва с Англиею, – стало быть, до начала заговора. Вечерние собрания у братьев Зубовых или у Жеребцовой породили настоящие политические клубы, в которых единственным предметом разговоров было тогдашнее положение России, страждущей под гнетом безумного самовластия. Толковали о необходимости положить этому конец. Никому и в голову не входило посягнуть на жизнь Павла – было одно общее желание: заставить его отказаться от престола в пользу наследника, всеми любимого за доброту, образованность, кроткое и вежливое обращение, – качества совершенно противуположные неукротимому и самовластному характеру отца его. Все эти совещания происходили явно под эгидой петербургск<ого> военного губернатора, который как начальник тайной полиции получал ежедневно донесения шпионов и давал движение только тем из них, которые не касались заговора и лиц, в нем замешанных.

Граф Пален исподволь приготовлял великого князя Александра Павловича к замышляемому им государственному перевороту, для успешного совершения которого его согласие было необходимо. Часто видясь с ним, Пален всегда наводил речь на трудное и бедственное состояние России, страждущей от безумных поступков отца его, и, не выводя никаких заключений, вызывал великого князя на откровенность.

Тот с грустным чувством слушал его и молчал, потупив глаза. Не раз повторялись подобные безмолвные, но выразительные сцены. Однажды Пален решился высказать великому князю все и своей неумолимой логикой доказал ему необходимость для блага России и для безопасности императорского семейства отстранить от престола безумного императора и заставить его самого подписать торжественное отречение. Чтобы еще более убедить великого князя, Пален представил ему несомненные доказательства, что отец его подозревает и супругу свою, и обоих сыновей в замыслах против его особы, и далее показал ему именное повеление Павла в случае угрожающей ему опасности заключить императрицу и обоих великих князей в Петропавловскую крепость. Все это поколебало наконец сыновнее чувство и совесть великого князя, и он, обливаясь слезами, дал Палену согласие, потребовал от него торжественную клятву, что жизнь Павла будет для всех священна и неприкосновенна. По неопытности великий князь почитал возможным сохранить отцу жизнь, отняв у него корону! Согласие великого князя Александра Павловича развязало Палену руки и главным заговорщикам. Все было устроено к решительному действию: большая часть гвардейских офицеров были на их стороне, сами солдаты, особенно Семеновского полка, Преображенского 3-го и 4 баталионов, которыми командовал полковник Запольский и генерал-майор князь Вяземский, волновались и, недовольные настоящим положением и тягостною службою, желали перемены и готовы были следовать за любимыми начальниками, куда бы их ни повели.

Между тем император, как бы предчувствуя скорое падение или, может быть, предуведомленный кем-нибудь из немногих искренно преданных ему людей о всеобщем неудовольствии против него и о действиях его тайных врагов, становился день от дня мрачнее и подозрительнее. Волнуемый страхом и гневом, он встретил графа Палена, который явился к нему с обыкновенным утренним рапортом, грозным вопросом:

– Вы были в Петербурге в 1762 году? (Год воцарения Екатерины вследствие дворцового переворота, стоившего жизни Петру III…)

– Да, государь, был, – хладнокровно отвечал Пален.

– Что вы тогда делали и какое участие имели в том, что происходило в то время? – спросил опять император.

– Как субалтерный офицер[317] я на коне в рядах полка, в котором служил, был только свидетелем, а не действовал, – отвечал Пален.

Император взглянул на него грозно и недоверчиво продолжал:

– И теперь замышляют то же самое, что было в 1762 году.

– Знаю, государь, – возразил Пален, нисколько не смутившись, – я сам в числе заговорщиков!

– Как, и ты в заговоре против меня?!

– Да, чтобы следить за всем и, зная все, иметь возможность предупредить замыслы ваших врагов и охранять вас.

Такое присутствие духа и спокойный вид Палена совершенно успокоили Павла, и он, более нежели когда-либо, вверился врагу своему. Это происходило за неделю или за две до рокового дня и ускорило катастрофу.

Император жил тогда в Михайловском замке. Не доверяя любви своих подданных, он выстроил его как крепость, с бруствером и водяным рвом, одетым гранитом, с четырьмя подъемными мостами, которые по пробитии вечерней зари поднимались. В этом убежище царь считал себя безопасным от нападения в случае народного мятежа и восстания. Караул в замке содержали поочередно гвардейские полки. Внизу, на главной гауптвахте, находилась рота со знаменем, капитаном и двумя офицерами. В бельэтаже расположен был внутренний караул, который наряжался только от одного лейб-баталиона Преображенского полка. Павел особенно любил этот баталион и доверял ему, разместил его в здании Зимнего дворца, смежном с Эрмитажем, отличил и офицеров и солдат богатым мундиром: первых – с золотыми вышивками вокруг петлиц, а рядовых – петлицами, обложенными голуном[318] по всей груди. Этот баталион он хотел отделить от полка и переименовать лейб-компанией – исключительной стражей, охраняющей его особу.

В замке гарнизонная служба отправлялась как в осажденной крепости, со всею военною точностию. После пробития вечерней зари весьма немногие доверенные особы, известные швейцару и дворцовым сторожам, допускались в замок по малому подъемному мостику, который и опускался только для них. В числе этих немногих был адъютант лейб-баталиона Преображенского полка Аргамаков, исправлявший должность плац-адъютанта замка. Он был обязан доносить лично императору о всяком чрезвычайном происшествии в городе, как то о пожаре и т. и. Павел доверял Аргамакову, и даже ночью он мог входить в царскую спальню. Мостик (этого мостика я уже не видел: он был снят скоро после воцарения Александра) для пешеходов всегда опускался по его требованию. Чрез это Аргамаков сделался самым важным пособником заговора.

Двенадцатое число марта было последним роковым днем несчастного Павла I.

В этот день граф Пален пригласил всех заговорщиков к себе на вечер. По призыву его собрались все главные его сообщники, Зубовы, Беннингсен, многие гвардейские и армейские генералы и офицеры в полном мундире, в шарфах и орденах. Гостям разносили шампанское, пунш и другие вины. Все опоражнивали бокал за бокалом, кроме хозяина дома и Беннингсена. Пален, Зубовы (в этом собрании не было графа Панина и Валерьяна Зубова), Беннингсен обращались к патриотизму присутствующих – говорили о настоящем бедственном положении России, что самовластие императора губит и что есть средство предотвратить еще большие несчастия: это – принудить Павла отречься от трона, что сам наследник престола признает необходимою эту решительную меру. Не было речи о будущей участи императора. Заговорщикам, кроме весьма немногих, и в голову не приходило, чтобы жизни его угрожала какая-либо опасность. Восторженные подобными речами, а еще более питым вином и пуншом, заговорщики требуют, чтобы тотчас вели на славный подвиг спасения отечества.

Панин и генерал Талызин, предвидя это, распорядились заблаговременно, чтобы к полуночи генерал Депрерадович с 1-м Семеновским баталионом, а полковник Запольский и генерал князь Вяземский с 3-м и 4-м баталионами Преображенского выступили на назначенное сборное место у верхнего сада подле Михайловского замка.

Получа донесение, что движение войск началось, заговорщики разделились на два отряда: один под предводительством Беннингсена и Зубовых, другой под начальством Палена. Впереди первого отряда шел адъютант Аргамаков, который должен был открыть заговорщикам вход в замок по известному подъемному мостику, который сторож во всякое время для него опускал. Пален с сопровождавшим его меньшим числом сообщников отстал от первого отряда, который встретил гвардейские три баталиона уже на сборном месте. Зубов с своими сообщниками подошли к замку. Аргамаков впереди беспрепятственно провел их по мостику. Генерал Талызин двинул баталионы чрез верхний сад и окружил ими замок. (В верхнем саду на ночь слеталось бесчисленное множество ворон и галок; птицы, испуганные движением войска, поднялись огромною тучею с карканием и шумом и перепугали начальников и солдат, принявших это за несчастливое предзнаменование.)

Зубов и Беннингсен с своими сообщниками бросились прямо к царским покоям. За одну комнату до Павловой спальни стоявшие на часах два камер-гусара не хотели их впустить, но несколько офицеров бросились на них, обезоружили, зажали им рот и увлекли вон. Зубовы с Беннингсеном и несколькими офицерами вошли в спальню. Павел, встревоженный шумом, вскочил с постели, схватил шпагу и спрятался за ширмами. <..>

Князь Платон Зубов, не видя Павла на постеле, испугался и сказал по-французски: «L'oiseau s'est envole»[319], – но Беннингсен, хладнокровно осмотрев горницу, нашел Павла спрятавшегося за ширмами со шпагою в руке и вывел его из засады. Князь Платон Зубов, упрекая царю его тиранство, объявил ему, что он уже не император, и требовал от него добровольного отречения от престола. Несколько угроз, вырвавшихся у несчастного Павла, вызвали Николая Зубова, который был силы атлетической. Он держал в руке золотую табакерку и с размаху ударил ею Павла в висок – это было сигналом, по которому князь Янсвиль, Татаринов, Горданов и Скарятин яростно бросились на него, вырвали из его рук шпагу: началась с ним отчаянная борьба. Павел был крепок и силен: подавили на пол, топтали ногами, шпажным эфесом проломили ему голову и наконец задавили шарфом Скарятина. В начале этой гнусной, отвратительной сцены Беннингсен вышел в предспальную комнату, на стенах которой развешаны были картины, и со свечкою в руке преспокойно рассматривал их.

Удивительное хладнокровие! Не скажу – зверское жестокосердие, потому что генерал Бениингсен во всю свою службу был известен как человек самый добродушный и кроткий. Когда он командовал армией, то всякий раз, когда ему подносили подписывать смертный приговор какому-нибудь мародеру, пойманному на грабеже, он исполнял это как тяжкий долг, с горем, с отвращением и делая себе насилие. Кто изъяснит такие несообразные странности и противоречия человеческого сердца! Пален пришел на место действия, когда уже все было кончено. Или он гнушался преступлением и даже не хотел быть свидетелем его, или, как иные думали, он действовал двулично: если бы заговор не увенчался успехом, он явился бы к императору на помощь, как верный его слуга и спаситель.

Но что делала тогда дворцовая стража? Караульные на нижней гауптвахте и часовые Семеновского полка во все это время оставались в бездействии, как бы ничего не видя и не слыша. Ни один человек не тронулся на защиту погибавшего царя, хотя все догадывались, что для него настал последний час. Караульный капитан был из «гатчинских» и из самых плохих, не вспомню теперь его имени. Один из офицеров, ему подчиненных, прапорщик Полторацкий, был в числе заговорщиков и, предуведомленный о том, что будет происходить в замке, вместе с товарищем своим арестовал своего начальника и принял начальство над караулом. Во внутреннем карауле Преображенского лейб-баталиона стоял тогда поручик Марин. Услыша, что в замке происходит что-то необыкновенное, старые гренадеры, подозревая, что царю угрожает опасность, громко выражали свое подозрение и волновались. Одна минута – и Павел мог быть спасен ими. Но Марин не потерял присутствия духа, громко скомандовал: смирно! От ночи и во все время, как заговорщики управлялись с Павлом, продержал своих гренадер под ружьем неподвижными, и ни один не смел пошевелиться! Таково было действие русской дисциплины на тогдашних солдат: в фрунте они становились машинами.

Великий князь Александр Павлович жил тогда в Михайловском замке с великой княгинею. Он в эту ночь не ложился спать и не раздевался; при нем находились генерал Уваров и адъютант его, князь Волконский. Когда все кончилось и он узнал страшную истину, скорбь его была невыразима и доходила до отчаяния. Воспоминание об этой страшной ночи преследовало его всю жизнь и отравляло его тайною грустью. Он был добр и чувствителен, властолюбие не могло заглушить в его сердце жгучих упреков совести даже и в самое счастливое и главное время его царствования, после Отечественной войны. Александр всею ненавистию возненавидел графа Палена, который воспользовался его неопытностию и уверил его в возможности низвести отца его с трона, не отняв у него жизни.

Великий князь Константин Павлович не знал о заговоре и мог оплакивать несчастного отца с покойною безупречною совестию.

Императрица Мария Феодоровна поражена была бедственною кончиною супруга, оплакивала его, но и в ее сердце зашевелилось желание царствовать. Она вспомнила, что Екатерина царствовала без права, и, может быть, рассчитывала на нежную привязанность сына и надеялась, что он уступит ей трон. Приближенные к ней рассказывали, что, несмотря на непритворную печаль, у ней вырывались слова: «Ich will regieren!»[320]

Новый император со всем двором на рассвете переехал из Михайловского замка в Зимний дворец. Все гвардейские и армейские полки тотчас присягнули ему. Статс-секретарь Трощинский написал манифест о восшествии на престол Александра I. Этот акт возбудил восторг в дворянстве обещанием нового самодержца – царствовать по духу и сердцу великой бабки своей.

Михайловский замок представлял грустное и отвратительное зрелище: труп Павла, избитого, окровавленного, с проломленной головой, одели в мундир, какою-то мастикой замазали израненное лицо и, чтобы скрыть глубокую головную рану, надели на него шляпу и, не бальзамируя его, как это всегда водится с особами императорской фамилии, положили на великолепное ложе.

Рано стали съезжаться в замок придворные, архиереи и проч. Приехал и убитый горестью Александр к панихиде. Посреди множества собравшихся царедворцев нагло расхаживали заговорщики и убийцы Павла. Они, не спавшие ночь, полупьяные, растрепанные, как бы гордясь преступлением своим, мечтали, что будут царствовать с Александром. Порядочные люди в России, не одобряя средство, которым они избавились от тирании Павла, радовались его падению. Историограф Карамзин говорит, что весть об этом событии была в целом государстве вестию искупления: в домах, на улицах люди плакали, обнимали друг друга, как в день Светлого Воскресения.

Этот восторг изъявило, однако, одно дворянство, прочие сословия приняли эту весть довольно равнодушно.