Покойный отец мой – Константин Карлович Бошняк – принадлежал к небогатой дворянской семье, родоначальник которой выехал в Россию при Петре Великом. Подобно множеству фамилий, предстояло и нашему роду, в среде которого не было ни богатых, ни сколько-нибудь знатных людей, пребывать в совершенной неизвестности и вести ту же крайне скромную жизнь, которую ведем мы, последние потомки и без того неважного, хотя сравнительно с нашими предками – все-таки захудалого рода. Тем не менее обстоятельства сложились так, что многие представители нашей негромкой фамилии принимали некоторое, и отчасти довольно видное, участие в событиях русской истории последнего времени. <..> Дед мой, воспитанный на счет[164] известного Бирона в Митавской гимназии, Карл Иванович Бошняк, русский и православный, хотя и носивший немецкое имя по семейным, ни для кого из посторонних не интересным обстоятельствам, – был в числе кавалеров, сопровождавших в Данию Брауншвейгскую фамилию1. Связи, им сделанные в это путешествие, и родство с некоторыми курляндскими родами, получившими силу и значение при дворе императора Павла, помогли ему по прибытии в Петербург, куда он, почти совсем разорившись, приехал искать службы, – поместить двух сыновей (из них один был мой отец), несмотря на свой небольшой чин, в Пажеский корпус.
<..> В памяти моей остались некоторые рассказы из того времени, особенно об ужине в Михайловском замке в вечер, предшествовавший воцарению императора Александра!.<..>
В ту пору в Пажеском корпусе воспитывалось гораздо менее ста человек, и самый корпус помещался в Миллионной улице в каком-то неказистом казенном или частном помещении. У пажей были свои дядьки из крепостных людей, которые им прислуживали, мыли малолетних господ своих в бане, чистили им платье и т. и. Ученье в корпусе шло плохо; военные науки и математику в самом скромном объеме преподавал К. Ф. Клингенберг (бывший потом директором Павловского кадетского корпуса), прочие преподаватели были еще того менее замечательны, и если обращалось в научном отношении какое-нибудь внимание – так это на изучение иностранных языков, в особенности французского, которым покойный отец мой владел в совершенстве. Главнейшим делом и обязанностью пажей было – прислуживать во дворце императорской фамилии и ее гостям, особенно за вечерним столом.
Для этого пажи разделялись на очереди, и те, на долю которых выпадала подобная честь, освобождались в тот день от классных занятий, взамен чего они отправлялись в отдельную комнату, где ожидал их парикмахер. С помощью плохой помады и муки они выходили оттуда напудренными, с туго заплетенными косичками, в которые вплеталась тонкая проволока, и с особенной прической висков, носившей название ailes du pigeon[165]. Затем мальчиков, не смевших пошевельнуться, чтобы не испортить мудреного головного убора, облекали в французские кафтаны и в шелковые чулки и в этом виде сажали без шляп в глухую придворную карету, доставлявшую их во дворец. Там, в столовом зале, украшенном картинами батальной живописи и довольно слабо освещенном канделябрами с восковыми свечами, был уже накрыт ужин.
Несмотря на известную всем воздержность в пище императора Павла, стол убирался великолепно и в особенности изобиловал десертом. Пажи становились около него, впереди придворных лакеев, и в руки каждому из них давали по тяжелой серебряной тарелке, обвернутой в салфетку, а для того, чтобы они знали, каким образом держать ее и подавать на стол, делались в корпусе предварительные репетиции.
Ровно в девять часов вечера двери из внутренних апартаментов растворялись, и император в сопровождении императрицы, наследника престола и прочих лиц императорской фамилии с их воспитателями, графом Строгановым и княгиней Ливен, вступал в зал. Он шел обыкновенно впереди всех под руку с императрицей, и только однажды, когда в Петербург приехал шведский король, уступил это первенство своему гостю, следуя непосредственно позади его. Грозно кругом оглядываясь и фыркая во все стороны, он отрывистым движением снимал с рук краги, которые вместе с шляпой принимал от него дежурный камер-паж. Император садился за стол, имея по правую руку свою августейшую супругу, а по левую – великого князя Александра Павловича. Прочие приглашенные собеседники чинно занимали приготовленные для них места. За столом царило глубокое молчание, прерываемое иногда государем да графом Строгановым, дерзавшим подчас даже вступать в спор с грозным повелителем. Случалось, что когда государь был в особенно хорошем расположении духа – к столу призывался придворный шут (существовало и такое звание) Иванушка, изумлявший иногда самого Павла смелостью своих речей. Этот Иванушка был отличным орудием для лиц, которые хотели обратить на кого-нибудь гнев или милость монарха. От себя обыкновенно он ничего не вздумывал, но как попугай повторял выученное, причем при вопросе, от кого он слышал какую-нибудь чересчур смелую выходку, указывал не на тех, кто таковой его действительно научил, а на лиц, об которых его учители нарочно запрещали ему говорить, зная наверно, что их-то именно он и назовет.
Однажды государь, выслушивая далеко не глупые ответы на вопрос, «что от кого родится», обратился к Иванушке:
– Ну, Иванушка, а от меня что родится?
Шут, нимало не оробев, бойко отвечал:
– От тебя, государь, родятся чины, кресты, ленты, вотчины, сибирки, палки, каторги, кнуты…
Разгневанный этим ответом император приказал немедленно заковать бедного шута в кандалы и наказать палками. С трудом могли его умилостивить, и все ограничилось лишь тем, что удалили дурака из Петербурга.
По окончании ужина государь, пред тем чтобы удалиться во внутренние покои, осматривал пажей и, сняв со стола вазы с остатками конфект и бисквитов, бросал таковое в дальний угол зала, видимо забавляясь, как мальчики, толкая и обгоняя друг друга, старались набрать как можно более лакомств. Двор успокаивался в то время очень рано, и когда пажей привозили в корпус, то на корпусных часах было обыкновенно десять.
Отец мой не был очевидцем припадков гнева, столь страшных у своеобычного государя, но хорошо помнил событие, по поводу которого, по всем соображениям, следовало ожидать такого припадка. Между тем, вопреки всеобщим ожиданиям, дело окончилось благополучно.
На адмиралтейских эллингах строился корабль «Благодать», и император со многими членами двора пожелал лично находиться при его спуске; огромное судно, сдвинувшись с стапелей, остановилось на полпути и не погрузилось в воду. Все ожидали беды для строителей, но вышло иначе: государь совершенно равнодушно сам рассказывал об неудаче, извинял ее, объяснял причины, причем высказывал мнения, доказывавшие его знакомство с морским делом.
Другой памятный для отца эпизод относился к ужину во дворце в вечер, предшествовавший внезапной кончине Павла Петровича, который, сидя за столом, был очень весел, чему-то много смеялся и беспрестанно перешептывался с сидевшим с ним рядом великим князем Александром Павловичем. Это необыкновенно веселое расположение духа государя обратило на себя внимание даже мальчиков-пажей, и один из них – Зайцев, – обратясь после ужина к отцу, сказал ему:
– Заметил ли ты, Бошняк, как государь шептался с наследником? Точно он ему царство передавал!
Неосмысленные слова ребенка оказались пророческими. Едва успели пажи освободиться от неудобного придворного костюма и заснуть на своих перинах, как в корпусе произошло какое-то странное движение. Ходившие по коридору офицеры вполголоса передавали один другому известие, что государь внезапно скончался. Разбуженные мальчики бросились к окнам, в которые брежжился рассвет: на улице шпалерами расставлены были солдаты, и ходившие между рядами священники приводили их к присяге новому государю.
Чрез два дня пажей, уже с отрезанными косами, повезли во дворец поклониться телу императора. Он лежал в своем гатчинском мундире, а лицо было закрыто огромной треугольной шляпой.
Придворная жизнь пажей кончилась. К придворному столу в самых торжественных случаях стали призывать одних камер-пажей[166], которые становились за креслами императора и императриц лишь для парада. Молодой государь нашел, что сыновьям почетных дворян неприлично выполнять обязанности придворных лакеев. «Мы, – рассказывал мне отец, – не были так щекотливы относительно своего дворянского достоинства и с горечью вспоминали о пропавших для нас бесследно дворцовых лакомствах».
Оканчивая этот рассказ, я могу заверить лишь в том, что он передан верно. А действительно ли все происходило так, как здесь написано, – ручаться не имею права: может быть, старику изменяла память при воспоминании о давних событиях.