С 6-го на 7 ноября 1796 г. после полуночи собраны были все гвардейские полки на своих полковых дворах для присяги вступившему на престол императору Павлу I, где получили приказ императора, что наследник престола Александр Павлович назначен шефом л<ейб>–гв<ардии> Семеновского полка. Известие сие чрезвычайно обрадовало весь полк.
Хотя в сие время дежурным по полку адъютантом был Сергей Яковлевич Репнинской, но бывший у приведения полка к присяге премьер-майор генерал-поручик В. И. Левашов приказал мне быть при относе знамен из полка в Зимний дворец, куда мы с ним отправились наперед. <..>
Сошед с подъезда, называемого тогда Салтыковским, я пошел на Дворцовую площадь навстречу роте; но, увидев ходящих близ средних ворот Зимнего дворца нескольких офицеров в мундирах нового покроя, пошел к ним из любопытства; каково же было мое удивление, видев самого наследника, в 2 часа ночи, в мундире л<ейб>–гв<ардии> Семеновского полка нового покроя, в андреевской ленте и шарфе по кафтану и с ним вновь назначенного с. – петербургским комендантом генерал-майора Аракчеева, плац-майора Капцевича и плац-адъютанта[107] Апрелева, расставляющих новые пестрые будки и часовых. Наследник, увидев меня, подошел тотчас ко мне, спросил мое имя и которого я полка; на мой ответ сказал, оборотясь к Аракчееву:
– Это нашего полка.
Потом спросил меня, кто капитан идет со знаменами и в правой ли руке несут ружья? О капитане я доложил, что идет с 10 ротою капитан Елагин, о том же, как несут ружья, – не имею на то приказания, – не мог удовлетворительно отвечать и пошел навстречу роте о том объявить, потому что прежде сего носили ружья во всяком случае на левом плече; наследник, дождавшись прибытия роты, сам изволил повести меня со знаменами вверх в комнату, назначенную для знамен, возле танцевальной залы, на половине императора Павла I, потом отпустил нас домой.
На другой же день начались вахтпарады[108] в присутствии государя императора Павла I и их императорских высочеств, но [так] как, по очереди караулов, следовало вступить л<ейб>–гв<ардии> Измайловскому полку, то и не почел я за нужное быть в сей день у развода; получив потом приказ, чтобы все офицеры всегда приходили на вахтпарад, начал и я туда являться каждый день.
В царствование императрицы Екатерины II один только караул Зимнего дворца приходил на Дворцовую площадь, где на особом для сего месте строился во фронт для принятия знамени, которое приносил всегда гренадерский взвод, и по отдании чести знамени караул вступал на двор дворца для смены старого караула.
По принятии же престола императором Павлом I тотчас заведены были вахтпарады по примеру прусских и как были в Гатчине.
[Так] как никто из гвардейских офицеров не имел понятия об оных, то в первые дни их императорские высочества, также комендант, плац-майор и плац-адъютанты водили офицеров за руки для показания каждому своего места. Вообще вся служба изменилась, а 10 ноября поутру вступили в С.-Петербург из Павловского и Гатчины все войска, там находившиеся при бывшем наследником императоре Павле, состоящие из пехоты, кавалерии и артиллерии, – всего не более 2 или 3 т<ысяч> человек. <..>
Войска сии встречены были самим императором Павлом I; наследник и великий князь Константин Павлович находились при тех баталионах, коими командовал их императорское высочество еще в Гатчине.
По прибытии на площадь Зимнего дворца все сии войска прошли церемониальным маршем, тихим шагом, мимо императора, потом зашли во фронт в одну линию, где император Павел I сам изволил объявить им изустно, что они поступают в гвардию, назначив каждый баталион в который полк. Обер-офицеры поступали теми же чинами, а штаб-офицеры – полковниками в гвардию.
Сие последнее назначение в полковники всех удивило, ибо в гвардии полковниками именовались одни государи, а подполковники и майоры были генеральских чинов; но отданный о сем приказ пояснил таковое назначение переименованием вообще всех чинов.
Полки гвардии все были переформированы. <..>
Прежние мундиры светло-зеленые всей гвардии уничтожены; приказано иметь темно-зеленые, как и во всей армии.
При сем расформировании по новому положению следовало быть одному только полковому адъютанту, почему и отбирали желание у бывших адъютантов: кто желает поступить в сию должность? Все, кроме меня, пожелали поступить во фронт, а я просил оставить меня адъютантом и всячески старался привести скорее отправление моей должности по вновь заведенному порядку, в чем и имел успех, ибо 11-го числа ноября за отличие произведен в поручики, оставаясь полковым адъютантом. При производстве меня в поручики я тут же благодарил государя императора Павла I, став по тогдашнему обычаю на правое колено, целовал руку, а его величество изволил целовать в щеку; приподняв меня, изволил сказать:
– Продолжай так служить, служба твоя за много не пропадет.
Хотя в сие время морозы были пресильные, но вахтпарады производились с большою церемониею и продолжались довольно долго. По окончании парада пароль и приказ отдавался в первые дни на дворе Зимнего дворца, потом, по случаю больших морозов, приказ отдавался всем адъютантам вверху, в комнате возле конногвардейского караула на половине императрицы Марии Феодоровны в присутствии государя императора; приказ диктовал всегда наследник по званию своему с. – петербургского военного губернатора. В один из сих дней случилось быть дежурным при его величестве флигель-адъютанту кн<язю> Андрею Ивановичу Горчакову, племяннику фельдмаршала гр<афа> Суворова, который никак не мог успевать следовать диктации наследника и ничего не написал; по заведенному же тогда обычаю должен был флигель-адъютант, писавший приказ, прочитывать оный вслух государю императору; князь Горчаков, подойдя к императору, сказал его величеству на ухо пароль, но, начав читать приказ, остановился, потому что ничего не писал. Государь император закричал на него:
– Читайте, сударь!
Князь Горчаков, оробев, совсем ничего не мог читать; тогда государь, оборотясь ко мне, сказал:
– Пожалуйте, сударь, прочитайте мне приказ.
По счастию моему, я писал всегда сокращенно и верно; прочитав приказ, государь изволил поклониться мне в пояс, и сказал:
– Благодарю вас, сударь, что заменили моего адъютанта, который так плох, что и читать не умеет.
Обратясь же к кн<язю> Горчакову, сказал:
– Что ты о себе вздумал, что ты племянник Суворова, обвешен крестами; знай, что у меня крестов много в гардеробе висит на гвоздиках; учись, сударь, читать и делать свое дело.
Сказав сие, откланялся всем и вошел в комнаты к императрице. <..>
При вступлении императора Павла I на престол его величество, следуя во многом примерам прусского правления во время короля Фридриха Великого, назначил вторым военным губернатором в С.-Петербурге генерала от инфантерии Николая Петровича Архарова, а обер-полициймейстером был ген<ерал>–майор Чулков, которые, по приказанию его величества, доносили ежедневно не только о малейших происшествиях в городе, но даже о частных разговорах, которые доходили до них чрез полицейских шпионов, собиравших таковые сведения чрез домашних у господ служителей, в трактирах и кабаках от солдат и от всякого звания людей; почему весьма нередко сведения сии о разговорах были преувеличены, особенно по неудовольствию некоторых крепостных людей на своих господ, чему могут служить примером следующие анекдоты.
Однажды вечером потребован я был прямо к государю; прибыв, нашел в передней товарищей своих, адъютантов полков л<ейб>–гв<ардии> Преображенского – Толбухина, Измайловского – Комаровского и Конной гвардии – Николая Николаевича Леонтьева, которые тоже были требованы к его величеству; всех нас позвали вместе к его величеству; государь, подошед к нам, сказал:
– Господа, до меня доходит, что господа офицеры гвардии ропщут и жалуются, что я их морожу на вахтпарадах; вы сами видите, в каком жалком положении служба в гвардии: никто ничего не знает, каждому надобно не только толковать, показывать, но даже водить за руки, чтоб делали свое дело; кто не хочет служить – поди прочь, никого не удерживают, я хочу, чтоб каждый знал свою должность; ежели кто из вас услышит вновь от кого ропот, то приказываю вам таковому отрезать ухо и ко мне принести; подите и объявите о сем вашим начальникам и товарищам господам офицерам, каждый по своему полку. <..>
Вышед из кабинета, каждый из нас поехал к своим начальникам: я наперед пошел к наследнику и донес о сем его высочеству, а потом генералу от инфантерии Левашову и объявил всем баталионным командирам и г<осподам> штаб– и обер-офицерам полка. Несколько дней спустя после сего, по отдании приказа в конногвардейской комнате, государь приказал всем адъютантам подождать и, оборотясь к генералу Николаю Петровичу Архарову, сказал:
– Извольте привести.
Архаров вышел в переднюю и потом тотчас возвратился с обер-полициймейстером Чулковым, за которым следовали вышедший незадолго пред тем в отставку из Семеновского полка капитан Иван Иванович Дмитриев и служащий в том же полку штабс-капитан Василий Иванович Лихачёв. Появление сих офицеров удивило всех и наследника. Государь, приказав им стать вокруг их, велел Архарову читать письмо, которое имел он в руках при входе из передней.
Письмо сие было от неизвестного, который доносил, что гвардии офицеры жалуются на государя и на новую службу, что собираются у капитана Дмитриева с Лихачёвым, делают заговор и посягают на жизнь государя. Письмо сие всех поразило и все смотрели на Дмитриева и Лихачёва как на злодеев.
Знавшие же Дмитриева за человека весьма умного, ученого и при том известного автора и отличных правил честности, а Лихачёва за доброго, хотя простого ума человека, удивлялись ему тем более, что Дмитриев никогда с Лихачёвым не был не только в связи, но едва были они знакомы между собою, потому что Лихачёв большею частию находился в отпуску и весьма мало служил.
По прочтении письма государь сказал:
– Вот, господа, слышите повторение того, что я объявлял чрез адъютантов ваших; я не могу оставить дела сего без строжайшего исследования для собственной своей безопасности и в бесчестии для г<оспод> офицеров гвардии.
Потом приказал Архарову взять Дмитриева и Лихачёва к себе к допросу, коих Архаров и Чулков и повели за собою опять в переднюю; а наследник, великий князь Константин Павлович и бывшие все в команде адъютанты бросились целовать руку государя, объявляя, что никто не выдаст и все будут защищать его величество. Потом государь изволил войти в комнаты императрицы Марии Феодоровны, а адъютанты все разошлись.
Исследование сего дела продолжалось несколько дней и весьма беспокоило императрицу, государя, наследника и Архарова, который никак не мог добраться, кто писал письмо; каковое открытие сделал, наконец, брат Лихачёва, Яков Иванович, Семеновского полка поручик, бывший в первый день происшествия сего в карауле, но по смене, явившись к Архарову, просил показать ему письмо, узнал руку крепостного человека старшего своего брата, В. И. Лихачёва, почему сей человек был взят и по допросу признался, что написал письмо сие из злости на своего господина, наказывающего его часто за пьянство, и слышав, что в полиции дают деньги за разные доносы, написал сие письмо и отдал будочнику[109] для доставления в полицию.
По обнаружении сего исследования на другой день после отдания приказа вновь Архаров, по приказанию государя, ввел в конногвардейскую комнату Дмитриева и Лихачёва. Государь, обратясь к ним, сказал:
– Господа, я прошу вас забыть бывшее с вами приключение, которое меня весьма беспокоило, и рад, что исследование открыло вашу невинность, но вы признаетесь сами, что мне нельзя было поступить иначе.
Поцеловав их обоих, отпустил; тут опять все бывшие в комнате начали целовать руки у государя, уверяя его величество в преданности к его особе и ко всему дому его. <..>
По недостатку ни в городе, ни в комиссариате темно-зеленого сукна приказано: до получения такового в полки из комиссариата перешить носимые светло-зеленого сукна мундиры по образцу гатчинских; но [так] как покрой старых мундиров был распашной и не позволял застегиваться на все пуговицы до низа, то и приказано было переделать их по образцу гатчинских, застегивающихся только на две средние пуговицы, и шляпы перевязать также на гатчинский манер, обшив края белою тесьмою, и вместо сапогов сделать суконные черные штиблеты, что все было исполнено ко дню перенесения тела покойного императора Петра III из Невского монастыря в Зимний дворец. Л<ейб>–гв<ардии> Семеновский полк в день сей церемонии стоял на Невском проспекте, спиною к Гостиному двору.
Тело императора Петра III поставлено было в Зимнем дворце в Белой зале на катафалке по правую сторону тела императрицы Екатерины II. Вскоре перевезены были оба гроба в Петропавловскую церковь с большою церемониею, где и погребены по церемониалу.
Для изучения нового порядка службы приказано было собираться ежедневно в Зимний дворец в Знаменную комнату возле Большой церкви всем гвардии генералам, штаб-офицерам и адъютантам; в присутствии государя императора и их императорских высочеств наследника Александра Павловича и великого князя Константина Павловича читал первоначально артиллерии генерал-майор Канабих новый военный устав, переведенный с немецкого прусской армии устава, употреблявшийся уже в Гатчине. В сей комнате поставлен был длинный стол, покрытый зеленым сукном, на конце которого сидел ген<ерал>–майор Канабих, а кругом генералы и штаб-офицеры, а позади их адъютанты; государь с наследником и великим князем Константином Павловичем сидели возле ген<ерал>–майора Канабиха.
Чтение сие продолжалось несколько дней до окончания всего устава, и в чтении переменялись генералы и штаб-офицеры; [так] как большого успеха от такового чтения быть не могло, то каждый старался приобресть книгу устава и обучался сам по книге и по указаниям поступивших из гатчинских войск штаб– и обер-офицеров, коим государь изволил пожаловать: всем штаб-офицерам, имевшим в Гатчине шпаги с крестами Св. Анны тот же орден 2-й степени, по две тысячи душ, каждому на выбор; прочим – по тысяче душ; капитанам и штабс-капитанам по 500 душ, а обер-офицерам по сту душ. <..>
В день коронации, 5 апреля, все войска гвардии и армии, в Москве находящиеся, были в строю расположены в Кремле, около соборов и по площадям Кремля; всеми войсками командовал генерал-фельдмаршал кн<язь> Николай Васильевич Репнин.
Вновь сформированный из выбранных людей из конной гвардии один эскадрон кавалергардов одет был в серебряные латы, сделанные из бывших столовых серебряных сервизов для наместников. Кавалергарды сии были расположены шпалерами во дворце: от трона по Красному крыльцу до Успенского собора. Командовал ими шеф их, генерал-фельдмаршал гр<аф> Валентин Платонович Мусин-Пушкин, также в серебряных латах. Коронование происходило по высочайше утвержденному церемониалу.
По окончании церемонии войска были распущены по квартирам. <..>
При сем случае было весьма много разных милостей… полки были вновь переформированы: Преображенский в 4 баталиона, а Семеновский и Измайловский в три баталиона, отчего последовало прибавление числа генералов, штаб– и обер-офицеров. Я произведен в штабс-капитаны с оставлением полковым адъютантом. <..>
Государь наследник, заказав портному для себя новый мундир, приказал прислать к себе в Павловское золотошвея для вышития петлиц на воротнике и обшлагах по случаю перемены формы мундиров в гвардии. Золотошвей прибыл рано поутру в маленькой форменной на четырех колесах колясочке, потому что дрожки были запрещены. По получении заказа [на] работы от наследника золотошвей послал колясочку с мальчиком-форейтором[110] мимо дворца и балкона, где его величество изволил всегда по утрам заниматься делами с секретарями, приказав мальчику идти пешком и вести лошадь под уздцы. Я в то время был послан от наследника с рапортом петербургского военного губернатора к генерал-адъютанту Ливену, управлявшему делами по военной части, для поднесения сего рапорта его величеству. Идя по бульвару, увидел, что лошадь золотошвея, испугавшись барабанного боя идущего взвода Павловского гренадерского полка из крепости со знаменем во дворец, вырвалась из рук мальчика, бросилась в сторону на бульвар, но колесами задела за перилы бульвара, стала бить задом. Государь император, увидев сие с балкона, пришел на место, где стояла колясочка, приказал находившимся тут всегда двум инвалидным унтер-офицерам выпречь лошадь и бить ее палками; лошадь стала еще более брыкать; наконец, приказал лошадь отдать на съезжую и возвратился на балкон. По отдании рапорта я, возвратясь к наследнику, донес о сем происшествии его императорскому высочеству и объявил золотошвею, которого нашел еще в комнатах наследника. Бедный золотошвей не знал, как воротиться в город. Ввечеру наследник выпросил у государя о возвращении лошади. <..>
6 июля их величества с их высочествами великими князьями Александром Павловичем и Константином Павловичем отправились на катерах из Петергофа в Кронштадт, где сели на фрегат «Эммануил», нарочно построенный, и со флотом пошли к Красной Горке[111] для маневрирования флота, но за наступившею бурею возвратились 12 июля в Петергоф…