<..> Одним из пламеннейших, весьма естественных желаний императора Николая при вступлении его на престол было – чтобы при коронации в Москве присутствовал и великий князь Константин Павлович; но давая только угадывать это желание, он не решался облечь его в форму просьбы и тем менее положительной воли. Князь Любецкий, в то время министр финансов Царства Польского, отважился сделать это за него.

– Отъезжая тогда в Варшаву, – рассказывал он мне впоследствии, – я, при прощании с государем и при выраженном им желании увидеться скорее с братом, осмелился сказать: Sire, il faut qu'il arrive pour le couronnement a Moscou; il faut que celui qui Vous a cede la courronne vienne aussi Vous la mettre a la face de la Russie et de l'Europe¹.

– La chose est infaisable et surtout improbable.

– Elie se fera, Sire!

– En tout cas, arrive a Varsovie, allez baiser en mon nom les mains a la Princesse Loviez[149].

– Я понял этот намек, – продолжал кн[язь] Любецкий, – и по приезде в Варшаву обратился прямо к княгине Лович. Сильное ее влияние убедило великого князя неожиданным своим приездом в Москву обрадовать государя и успокоить Россию.

Однажды, за небольшим обедом у государя, при котором и я находился[150], было много говорено о лицее, прежнем и нынешнем, и еще более о Пушкине. Государь рассказывал (слышанное уже мною, впрочем, и прежде, от великого князя Михаила Павловича), что и его и великого князя предназначали поместить в лицей и что только Наполеон, с замышленною в это время против нас войною, побудил оставить этот план неисполненным. Рассказ о Пушкине, обращенный непосредственно ко мне как к прежнему соученику нашего великого поэта, был чрезвычайно любопытен.

– Я, – говорил государь, – впервые увидел Пушкина после моей коронации, когда его привезли из заключения ко мне в Москву совсем больного и покрытого ранами – от известной болезни. «Что сделали бы вы, если бы 14 декабря были в Петербурге? – спросил я его между прочим». – «Стал бы в ряды мятежников», – отвечал он. На вопрос мой, переменился ли его образ мыслей и дает ли он мне слово думать и действовать иначе, если я пущу его на волю, он наговорил мне пропасть комплиментов насчет 14 декабря, но очень долго колебался прямым ответом и только после длинного молчания протянул руку с обещанием – сделаться другим! И что же? Вслед за тем он, без моего позволения и ведома, ускакал на Кавказ! К счастью, там было кому за ним присмотреть. Паскевич не охотник шутить. Под конец жизни Пушкина, встречаясь часто в свете с его женою, которую я искренно любил и теперь люблю, как очень добрую женщину, я советовал ей быть сколько можно осторожнее и беречь свою репутацию и для самой себя, и для счастья мужа, при известной его ревнивости. Она, верно, рассказала это мужу, потому что, увидясь где-то со мною, он стал меня благодарить за добрые советы его жене. «Разве ты и мог ожидать от меня другого?» – спросил я. «Не только мог, – отвечал он, – но, признаюсь откровенно, я и вас самих подозревал в ухаживании за моею женою». Это было за три дня до последней его дуэли.