<..> К концу поста государь пошел с собакой Гусаром его купать и бросил ему свой носовой платок; в эту секунду его камердинер, запыхавшись, прибежал и сказал: «Светлейший князь Лопухин ожидает ваше величество». Государь, взволнованный, скорым шагом пошел во дворец и Гусар за ним; я вытянула носовой платок и после отдала его камердинеру¹. После я узнала, что Лопухин принес лист осужденных на смерть, их было 20. Государь сказал: «Князь, это странно начать царство с смертной казни 20 молодых людей. Что говорит брат Михаил?» – «Ваше величество, в[еликий] к[нязь] и граф Бенкендорф были совсем против смертной казни». – «Я этому рад». – «Но генерал Левашов более всех настаивал на смертной казни Каховского, потому что думал – он убил графа Милорадовича».

Известно, что повесили Пестеля, самого опасного, потому что самого умного из общества во Второй армии[146], которой командовал генерал Киселёв, Рылеева, Бестужева, Каховского и Муравьева-Апостола. Так в числе заговорщиков многие принадлежали к высшему кругу, то их родственники были очень недоброжелательны и рассказали, что когда старый Лопухин подал государю лист в 20 человек, приговоренных на смертную казнь, что он хотел подписать, и будто Лопухин ему сказал: «Государь, вы начинаете царствовать» – и затрясся. Это чистая ложь – при мне он сказал императрице: «Ма chere amie, la peine de mort a ete abolie depuis Timperatrice Elisabeth qui etait humaine, et le malheur veut que ce soit moi le premier depuis ce temps qui a signe ce terrible decret»[147]. Государыня заплакала².

Когда зачинщиков повесили, и суд [был] окончен (у меня затерялась книжка всего суда, составленная Дмитрием Николаевичем Блудовым), то служили в Казанской церкви молебен, и государь император присутствовал, и это было поставлено в укор. А что если бы удалось им иметь успех, в России произошла бы кровавая и, как говорил Пушкин, беззаконная и безрассудная резня.