Следующий день начался с оповещения на визоре: «Контрольная работа по математике. Время выполнения — два часа. Доступ открыт».

Чёрт, а ведь я совсем забыл, что мы с Дашкой учимся в одном классе. И её вчерашняя фраза: «У нас завтра контрольная» почему-то не зафиксировалась в моей голове. Ладно, всё равно больше нечем заняться…

Я сидел на кровати, скрестив ноги, и смотрел на голографический экран, развёрнутый передо мной. На столе, который был спроецирован тут же, светилась виртуальная клавиатура. Пальцы легли на неё, и клавиши послушно подсветились, подстраиваясь под касания.

Не люблю математику и другие точные науки, в душе я гуманитарий. Но кто бы меня спрашивал? У меня не было врождённого таланта, как у Дашки, которая видела в формулах красоту и могла часами рассуждать о гармонии чисел. У меня не было памяти Санька, который запоминал правила, как стихи. И уж точно у меня не было пространственного мышления Мишки, способного в уме развернуть любую геометрическую фигуру и посмотреть на неё с обратной стороны.

Но кое-чем я всё-таки обладал.

Уравнение — это не просто набор символов. Это задача, которую нужно разобрать на части. Как противника в спарринге. Я не пытаюсь объять его целиком, а просто ищу уязвимые точки. Например: вот это выражение в скобках. Что будет, если вынести общий множитель? Сократить? Подставить одно в другое?

Я не считал быстро, а перебирал варианты, словно составлял связки ударов в бою. Этот не подходит — отбрасываем. Этот ведёт в тупик, значит, тоже не то. А здесь, смотрите-ка, дробь сокращается, и уравнение становится проще. Решение найдено.

Я разложил его по частям, как раскладывают схему боя. Один элемент цепляется за другой, третий вытекает из первых двух. Если видишь связь и соблюдаешь правила, легко победить. Осталось только записать решение.

Пальцы забегали по виртуальной клавиатуре. Ответ сошёлся, и выполненная задача в тесте загорелась жёлтым, означая, что она принята и редактировать её больше нельзя.

Следующее… Это было сложнее, аж с двумя переменными, с квадратным корнем и ещё какой-то логарифмической штукой, которую я сперва даже не узнал.

Логарифмы я не любил больше всего. Они похожи на бойцов, которые атакуют с неожиданных углов, и ты никогда не знаешь, откуда прилетит на этот раз.

Впрочем, тот же принцип помог и здесь. Разобрать на составляющие и решить каждую в отдельности. Понять, что с чем связано, найти главное и от него уже плясать дальше.

Я выделил основное выражение, упростил всё что можно, подставил одно в другое, и уравнение начало сворачиваться, как сломанная защита противника. Шаг за шагом. Без спешки. В конце осталось то, что не могло не получиться, а именно: правильный ответ.

Я усмехнулся. Михалыч говорил: «Бой — это шахматы на скорости». Но сейчас скорости не было, никто меня не торопил, и одиночество в изоляторе работало скорее на пользу. Один на один с уравнением — и оно проиграло, у него не было шансов. И я перешёл к следующему.

Задача на проценты и соотношения. Это уже не алгебра даже, а скорее логика. Такие задачи я любил больше всего. Они напоминали планирование операции: есть исходные данные, есть цель, нужно выстроить путь от одного к другому. Я представил ситуацию почти физически, как сцену. Вот количество, вот изменение, вот результат. Всё встало на свои места. Я вбил ответ и кликнул клавишу «принять». Очередной столбец в тесте загорелся жёлтым.

Геометрия пошла проще. Здесь пришлось вспоминать формулы площадей и объёмов, которые я зубрил перед прошлой контрольной. Спасала внимательность. Я медленно, шаг за шагом, проверял каждый этап, прощупывая противника, который выстраивал защиту от моих атак. Геометрия — это чистая логика, а это моя стезя. Здесь может быть только два варианта: «да» или «нет», другого логика не приемлет. Остальное нужно просто объяснить. Если «да», то почему? И если для этого ответа нет точного объяснения, значит, он неверный. Третьего не дано. Треугольник не может быть примерно равносторонним, он либо такой, либо нет. И мне очень нравился такой подход.

Через час с небольшим я закончил. Пробежался глазами по всем ответам — быстро, как осматриваешь собственный бой в поисках ошибок. Где я мог промахнуться? Где следовало усилить натиск? Но всё было на своих местах. Логика не подвела, и я отправил контрольную на проверку. Через несколько секунд все задания засветились зелёным цветом. Я сдал работу без единой ошибки.

Уравнения оказались не таким уж сложным испытанием, особенно если знать, куда бить. Системный подход, который я постепенно перенимал у Дашки, сработал идеально.

Дни в изоляторе потекли по одному и тому же руслу, отличаясь лишь предметами, по которым я сдавал контрольные.

Подъём. Разминка. Тренировка — та же, что вчера и позавчера: отжимания, приседания, бой с тенью, растяжка. Тело постепенно привыкло к нагрузкам, и к третьему дню я уже не падал без сил после нескольких часов работы. А к пятому уже начал добавлять новые упражнения, импровизируя с тем немногим, что имел. Край кровати стал турником для подтягиваний с обратным хватом. Узкое пространство между стеной и тумбочкой послужило зоной для отработки уклонов. Я быстро вернул себе прежнюю форму, а может, даже немного её нарастил. Но это я узнаю только тогда, когда вернусь к прежнему распорядку и смогу официально вернуться в секцию.

После тренировки — душ, завтрак, или обед, в зависимости от потраченного времени, и… очередная контрольная.

Они сыпались одна за другой. Ну а что поделать? На носу конец года, и нужно как-то зафиксировать знания, которые вбивались в наши головы. Отчитаться о проделанной работе.

На следующий день после математики была физика. Я неплохо разбирался в механике, но электричество и оптика давались с трудом. Пришлось вспоминать формулы, которые Дашка помогала мне разобрать перед уроками. Она бы сейчас справилась за полчаса, но я просидел все два, проверяя каждый расчёт. Сдал, хоть и не без ошибок. Следом пришла контрольная по химии. Здесь меня выручила память на последовательности: реакции, цепочки, превращения веществ. Тоже своего рода комбинации ударов. Запомнил порядок, повторил, получил результат.

К концу третьего дня я чувствовал, что мозг устаёт быстрее тела. Физическая усталость была привычной, даже приятной. Умственная же, напротив, давила, выматывала, заставляла в свободные минуты тупо смотреть в потолок в попытке очистить разум. В такие моменты я возвращался к плану, перечитывал сообщения от Дашки, прокручивал в голове каждый будущий шаг операции.

На четвёртый день пришла история. Я открыл задание и мысленно присвистнул. Доклад по теме «Коллапс национальных государств и формирование корпоративной системы управления в эпоху Экспансии». Звучало как приговор. И, в общем-то, так оно и было: приговор целой эпохе, вынесенный человечеством самому себе.

Я начал с Врат. Эту часть истории нам вдалбливали с первого класса. Правда, тогда это называлось «уроками окружающего мира» и подавалось как сказка. Честно говоря, само образование в шахтёрском городке выглядело под стать окружающей обстановке. Зато сказка легко запоминалась.

Жила-была корпорация «Заслон», и работал в ней гениальный инженер, имя которого навсегда останется в учебниках истории. Он придумал технологию, перевернувшую всё: мгновенное перемещение материи между звёздными системами. Сперва через Врата гоняли зонды, потом грузовые платформы, и наконец — первых колонистов. Добровольцев, которым нечего было терять. Авантюристов, ищущих приключений на свои головы.

Это сейчас Врата стоят в каждой крупной системе, и никто не задумывается о том, как они работают. А тогда, в середине двадцать первого века, это был шок. Человечество, веками мечтавшее о звёздах, получило их на блюдечке. Не нужно строить корабли поколений, не нужно ждать, пока двигатели разгонят тебя до субсветовой. Просто шагнул — и ты на другом краю галактики, под чужим солнцем, на планете, которую ещё вчера видел только на картинке.

Последствия не заставили себя ждать. Первыми рухнули границы. Какой смысл в государственных рубежах, если любой человек может купить билет и уйти в систему, где нет ни пограничников, ни таможен, ни визовых ограничений? Страны, ещё вчера воевавшие за клочки территории, обнаружили, что воевать больше не за что. Ресурсы? Пожалуйста! Целые планеты, нетронутые, ждущие своего хозяина. Территория? Бери любую, застраивай, живи. Налоги? Кому их платить, если государство больше ничего не контролирует? Кто станет подчиняться президенту крохотного континента, когда в твоём кармане целая галактика?

Люди уходили миллионами. Целые семьи, коммы, посёлки и даже города. На новом месте можно было начать с чистого листа: построить дом, вспахать поле, открыть мастерскую. Да всё что угодно, хоть построить замок и начать играть в средневекового сюзерена. Корпорации охотно давали кредиты и, естественно, не из благотворительности. Каждый новый колонист означал новую инфраструктуру, новые заказы, новые прибыли, а заодно и новую зависимость. Зависимость от корпораций.

Наступил Золотой век. В учебниках его описывали с восторгом: десятилетия изобилия, расцвет частной инициативы, невиданная свобода передвижения. Впрочем, так оно и было для тех, кто успел… Для тех, кто оказался в нужное время в нужном месте с нужным стартовым капиталом. Они основывали первые колонии, строили заводы, прокладывали маршруты. Их имена теперь носят планеты и звёздные системы.

Но у Золотого века была обратная сторона. И первое, самое главное, — наука. Она просто замерла. Зачем изобретать новый двигатель, если Врата доставляют тебя куда угодно? Зачем развивать генетику, если можно найти готовые формы жизни на новых планетах и приспособить их под себя? Зачем вкладываться в исследования, если прибыль от колонизации приходит быстрее и пахнет не лабораторными реактивами, а свежей травой неосвоенных лугов?

Прогресс остановился почти на столетия. Люди были заняты освоением новых просторов. Единственной отраслью, которая продолжала развиваться, были сами Врата. И здесь нет ничего удивительного, ведь они приносили деньги. Все остальные научные направления чахли без финансирования.

Второе последствие оказалось ещё более глубоким и необратимым: власть. Пока государства слабели и рассыпались, корпорации набирали силу. Они владели Вратами, контролировали потоки ресурсов и людей. Они выдавали кредиты, строили инфраструктуру и устанавливали правила. Вначале просто как бизнес, а потом постепенно превратили его в новую форму правления.

Это произошло незаметно. Где-то на рубеже веков, между двадцать вторым и двадцать третьим. Внезапно человечество проснулось в мире, где не было президентов и парламентов. Их заменили советы директоров. А вместо граждан появились сотрудники, контрактники, лицензиаты. Законы превратились в корпоративные уставы, кодексы и регламенты. И каждый владелец планеты или системы правил так, как считал нужным. Хочешь — строй демократию с выборами мэра. Хочешь — вводи военное положение и комендантский час. Это твоя территория, твои правила.

К середине двадцать четвёртого века старые государства исчезли окончательно. А на их месте, ещё не сразу, постепенно, через хаос и передел, выросла новая система. Та самая, в которой мы живём сейчас. Система, где несколько крупнейших корпораций делят между собой обитаемый космос. Где твоя судьба зависит не от того, в какой стране ты родился, а от того, какой корпорации принадлежит твоя планета. И если корпорация решает, что твой мир исчерпан, она просто уходит. Или, что более вероятно, продаёт его другой такой же корпорации, притом вместе с тобой.

Я дописал последний абзац и перечитал доклад. Моя собственная жизнь была иллюстрацией к этой истории. «Рудкофф» владел нашей планетой, пока не продал её «Заслону». Мы были не людьми — мы были активом. И это было не исключение. Это была система.

Я отправил файл и закрыл голографический экран. Завтра последняя контрольная, а потом наконец-то выход. Я покину этот чёртов изолятор. Хотя надо отдать должное этой уютной комнатке. Это место помогло мне многое переосмыслить.

Я сидел на кровати, скрестив ноги, и смотрел на стену напротив. Ни голограмм, ни сообщений, ни тренировок. Только стена и тишина. За семь дней я изучил каждый миллиметр этого пространства: знал, сколько шагов от кровати до двери санузла, сколько трещин в потолочной панели над головой, в какой последовательности мигает индикатор на камере видеонаблюдения. Знал, когда приносят еду, когда включается ночной режим освещения, когда за дверью сменяются дежурные. Я знал это место лучше, чем собственную ладонь, и оно больше не вызывало ни раздражения, ни тоски. Просто коробка, временное убежище.

Я ждал.

План был готов. Все его части сошлись, как шестерёнки в Мишкином дроне. Инсулин добыт и спрятан в корпусе недостроенной модели на тумбочке. Снотворное здесь же, в пижамных штанах, которые Мишка не снимал уже который день. Василиса Ивановна прописала ему «Сомнолекс» для восстановления, но он не принимал капли, копил дозу для общего дела. Санёк изучил распорядок инженера и был готов нанести первый удар: добавить снотворное в кофе, когда цель отвлечётся. Дашка держала под контролем камеры, mesh-сеть и всю цифровую инфраструктуру операции. А я знал свою роль до секунды.

Я мысленно прокрутил всю схему ещё раз. Первый этап: Санёк. Он приходит в техническое крыло под благовидным предлогом. Инженер знает его, они пересекались раньше. Санёк умеет забалтывать, ведь это его главный талант, развитый за полгода тренировок на факультативе. Да, пока ещёне в совершенстве, но даже то, чего он успел добиться, уже позволяет ему манипулировать многими. Пока инженер слушает очередную байку или отвечает на вопрос, Санёк добавляет капли в кружку. Кофе горячий, горький, в нём не почувствуешь вкуса снотворного. Через двадцать минут цель начнёт зевать, а через полчаса заснёт прямо на рабочем месте.

Второй этап: я. К этому моменту я уже покину изолятор. Семён Николаевич наверняка встретит меня в коридоре с торжествующей улыбкой и нравоучением о том, как нехорошо хамить старшим. Я выслушаю, спокойно, без эмоций. Это тоже часть плана. После карцера я должен выглядеть подавленным, осознавшим вину. Никакой агрессии, никакого вызова. Пусть думают, что наказание сработало.

Затем я направляюсь в техническое крыло. Якобы для того, чтобы поговорить с инженером и ответить на его предложение. Это моя легенда, в которой есть доля правды. Он ждёт ответа, он сам назначил сутки. Ну кто же знал, что у меня сдадут нервы и я нахамлю воспитателю. Я всего лишь ребёнок, на которого оказали слишком серьёзное давление.

Дальше, я войду в кабинет. К тому моменту инженер будет крепко спать, «Сомнолекс» — надёжная штука. Я даже представил себе его: голова откинута на спинку кресла или лежит на столе, рядом кружка с остатками кофе. Достав шприц-ручку, я сниму колпачок и… Две дозы, как рассчитала Дашка после того, как изучила медицинские справочники. Первая понизит сахар, но не убьёт. Вторая гарантированно обеспечит гипогликемическую кому, из которой не выходят без немедленной помощи врача.

Игла инъектора слишком тонкая, по этому укол следует делать на открытый участок кожи, и шея подходит лучше всего. Инженер даже не проснётся. А я спокойно уберу шприц-ручку и покину кабинет, закрыв за собой дверь. Потом сразу в столовую или в общагу, на глаза свидетелям. Через час инженеру станет плохо, через два его найдут. Причина смерти: остановка сердца. Инсулин распадётся в крови, снотворное тоже. Никаких следов. Никакой связи со мной. Дашка подчистит все логи.

Я поймал себя на том, что сжимаю пальцы в кулак, и усилием воли заставил руки расслабиться. Не сейчас. Сейчас нужна пустота, спокойствие.

Михалыч как-то сказал: «Перед выходом на ринг ты должен быть пуст. Ни злости, ни страха, ни адреналина. Всё это придёт позже, в нужный момент. А пока — пустота. Потому что она быстрее всего заполняется». Тогда я не понял, что он имел в виду. Мне казалось, что перед боем нужно завести себя, разозлиться, почувствовать ярость. Но Михалыч был прав. Ярость заставляет ошибаться, а на то, чтобы очистить от неё разум, требуется время. Адреналин сужает зрение, лишает периферийного обзора. Страх сковывает мышцы. В бою нужна холодная голова и пустое сердце. Я научился этому на тренировках и теперь собирался применить к жизни.

За дверью прошёл дежурный, и я узнал его по шагам. Это Данилов, тот самый охранник, что уводил меня из кабинета Семёна Николаевича. Тяжёлая поступь, лёгкое шарканье, — он немного приволакивал правую ногу. Его смена заканчивалась через час. Потом ночной дежурный, молодой парень по фамилии Костин, который никогда не заглядывал в камеры без повода. Утро, завтрак, последняя контрольная по биологии. А потом — выход.

Я перебрал в уме лица. Джонсон: первая жертва, первый шаг. Тогда я ещё не понимал, что делаю. Точнее, понимал, но не осознавал до конца. Голодный страус, замазанный датчик, подложка в магнитном замке, — всё это была импровизация, собранная из подручных средств. Я просто хотел выжить и защитить своих. Убийство Джонсона не было хладнокровным расчётом. Это была реакция загнанного зверя.

Викульцев — уже другое. Осознанная операция, многоходовка с информационной войной, слухами, фальшивыми записями. Мы не убили его, мы уничтожили его репутацию, выбили почву из-под ног, заставили совершить ошибку. И когда он напал на меня у входа в общежитие, я был готов. Драка не была случайностью, это был закономерный финал нашего плана. Но в тот момент я этого не понимал. Зато теперь я умнее. Опытнее, если угодно.

Бирин — как инструмент возмездия. Зеркальная травма, исполненная при всём интернате. Я не испытывал к нему ненависти, только холодную необходимость. Он держал Мишку за шею, пусть теперь попробует удержать что-нибудь со сломанной ключицей.

А теперь — инженер. И это не школьный хулиган, не бандит из соседнего общежития. Он взрослый, обученный шпион, который сам пришёл ко мне с предложением, не подозревая, что подписывает себе приговор. Он думал, что вербует мелкого пацана, а на самом деле дал мне повод и возможность, дал мне шанс показать Исаеву, чего я стою. И он умрёт, так и не поняв, что проиграл ещё до начала игры.

Я не испытывал к нему ненависти. Ненависть — эмоция, а они мешают. Он был просто целью. Препятствием, которое нужно убрать, чтобы мои друзья жили, чтобы проект не закрылся, чтобы Исаев не списал нас в расход. Если бы на его месте был кто-то другой, я убрал бы и его. Дело не в личности, а в системе. Мы просто обязаны в неё вписаться, чтобы не вернуться в то дерьмо, из которого выбрались по счастливой случайности. Я не знаю, зачем мы понадобилось «Заслону», но мне нравилось то, что мы от этого получили. И я не собирался это упускать.

Где-то под потолком едва слышно гудела вентиляция. Индикатор на камере мигнул и снова загорелся ровным зелёным. Я дышал медленно, размеренно, как учил себя после тренировок. Вдох — выдох, вдох — выдох… и так тридцать раз подряд, чтобы на выдохе задержать дыхание. Кровь насыщается кислородом, пульс замедляется, а мысли делаются чистыми и прозрачными.

За семь дней изоляции я перечитал план десятки раз. Я знал его наизусть, как таблицу умножения. Поэтому я просто повторял его в голове, снова и снова, пока он не стал частью меня. Шаг первый: Санёк и снотворное. Шаг второй: я и инсулин. Шаг третий: алиби и свидетели. Шаг четвёртый: заметание следов — Дашка чистит логи, Мишка бросает ручку в утилизатор. Шаг пятый: смерть инженера, списанная на естественные причины. Всё.

Я открыл глаза и посмотрел на стену. Она была такой же серой, как и семь дней назад. Такой же пустой. Но теперь я видел в ней не препятствие, а экран, на который можно проецировать будущее.

Завтра я выйду отсюда. Завтра всё решится. А пока можно было просто сидеть и дышать, чувствуя, как внутри, на месте недавней бури, разрастается холодная, спокойная пустота. Пустота, которая ждёт действия. Пустота, которая завтра заполнится.

* * *

Вечером накануне Санёк и Дашка заглянули к Мишке в палату. Как всегда, мы связались по mash-сети чтобы в последний раз обсудить детали. Друзья посидели немного у больного, поболтали о контрольных, о том, что Мишку наконец выписывают через пару дней. На прощание Санёк пожал ему левую руку, и в этот момент из ладони в ладонь перекочевал маленький свёрток. Снотворное и шприц-ручка с инсулином. Мишка улыбнулся, но глаза у него оставались серьёзными.

— Удачи, — шепнул он.

— Справимся, — ответил Санёк.

А потом наступило утро. Моё последнее утро в изоляторе.

Я сидел на кровати, полностью собранный, и смотрел на дверь. Она вот-вот должна открыться, ровно через семь суток, минута в минуту.

— Сань, ты где? — спросил я по mesh-сети.

— Подхожу к техкрылу, — ответил он. — Даш, дай Косте доступ.

Визор мигнул, и перед моими глазами развернулась картинка с визора Санька. Я видел то же, что и он: коридор, дверь с табличкой «Технический отдел», а за ней — небольшой кабинет. Инженер сидел за столом, что-то просматривал на голографическом экране. Перед ним стояла кружка с дымящимся кофе.

— Я захожу, — буркнул Санёк. Голос спокойный, но я всё же уловил в нём лёгкое напряжение.

Санёк постучал по откосу и, не дожидаясь ответа, прошмыгнул внутрь.

— Извините, можно? — спросил он, с тем самым невинным выражением лица, которое всегда появлялось у него, когда он собирался кого-то заболтать.

Инженер поднял глаза от экрана.

— Замотаев? Чего тебе?

— Да я это… — Санёк замялся на пороге, изображая смущение, — У меня тут идея одна появилась. Вы вроде говорили, что можно обращаться, если что-то по технической части…

— Ну говори. — Инженер откинулся в кресле.

Он не выглядел настороженным. Пацан с вопросом, обычное дело. Кружка с кофе стояла на столе, в пределах досягаемости.

— Понимаете, я тут подумал… — Санёк шагнул ближе к столу, активно жестикулируя. — Мы с ребятами хотели собрать гравитационный стенд для школьной выставки. Ну, такой, маленький, чтобы демонстрировать принцип левитации с помощью спиральной магнитной индукции. У нас даже чертёж есть.

Он взмахнул рукой, и перед инженером развернулась голограмма. Дашка заранее подготовила реальный чертёж, не подкопаешься. Инженер подался вперёд, вглядываясь в схему. Его взгляд на несколько секунд оторвался от кружки, и этого хватило. Левая рука Санька, которой он только что жестикулировал, скользнула над столом, и три капли «Сомнолекса» ушли в кофе. Без звука, без всплеска. Правая рука в это время продолжала указывать на детали чертежа, а сам герой шоу продолжал активно лить в уши инженеру:

— Вот здесь, видите, проблема с калибровкой, — продолжал он как ни в чём не бывало. — Мы думали, может, у вас есть старые гравитационные датчики? Ну, списанные, которые уже не используются? Мы бы их восстановили.

Инженер хмыкнул.

— Есть пара штук. Валяются в подсобке, сломаны. Думаешь, сможете восстановить?

— Попробую. У меня друг механик, он в этом шарит.

— Литвинов, что ли? Мишка?

— Он самый. Ему только дай что-нибудь поковырять — любую технику на запчасти разберёт и соберёт обратно.

Инженер усмехнулся, потянулся к кружке и сделал глоток.

— Ладно. Зайди завтра, я посмотрю, что можно сделать.

— Спасибо! — Санёк просиял. — Я тогда завтра с утра забегу. Прям с самого, перед уроками.

Он выскочил из кабинета, прикрыл за собой дверь и быстрым шагом направился прочь. Только завернув за угол, он выдохнул и прислонился к стене.

— Готово, — прошептал он. — Он даже выпил.

— Молодец, — ответил я. — Даш, следи за ним.

— Принято, — отозвалась Дашка. — Я на камерах. Жду, когда заснёт.

Потянулись минуты. Самые долгие за всё время в изоляторе. Я сидел на кровати и смотрел на дверь, которая всё никак не делала открываться. Похоже, Семён Николаевич специально решил меня потомить.

— Он зевает, — доложила Дашка. — Трёт глаза… Откинулся в кресле… Кажется, засыпает.

Я ждал.

— Всё. — Голос Дашки прозвучал твёрдо. — Он спит. Минут десять уже не двигается. Кость, пора! Что там у тебя?

— Хрен знает, — раздражённо бросил я.

И в этот момент дверь изолятора с тихим шипением отошла в сторону.

Я встал и шагнул через порог. В коридоре, как по расписанию, стоял Семён Николаевич. Руки скрещены на груди, на лице — смесь торжества и строгости. Как я и думал, он специально придержал мой выход, чтобы показать, кто здесь главный.

— Ну что, Горячев, осознал?

— Осознал, — буркнул я, направив взгляд в пол.

— Будешь ещё хамить старшим?

— Нет. Я понял свою ошибку и впредь такого не повторится.

Воспитатель хмыкнул, явно довольный собой. Видимо, моё смирение стало лучшей наградой за его испорченные нервы. Он ещё раз оглядел меня, кивнул и махнул рукой:

— Ладно. Иди. Но запомни: ещё одна выходка — и так легко ты уже не отделаешься.

— Я запомнил.

Он отвернулся и зашагал прочь. Я выждал пару секунд и двинулся в противоположную сторону, к техническому крылу.

— Даш, я в деле, — сообщил по mesh-сети я, — Сёма меня специально мариновал.

— Поняла. Объект спит, камеры чисты — работай.

Я не ответил, потому как уже работал. Впереди знакомый коридор, по которому мысленно я уже проходил сотни раз. Вот дверь с табличкой… Я взялся за ручку, повернул, шагнул внутрь, и…

Инженер сидел в кресле.

Вот только он не спал. Он смотрел прямо на меня. В его правой руке, тускло блеснул ствол пистолета, направленный мне в живот, а на лице та самая, спокойная, почти дружелюбная улыбка.

— Ну здравствуй, Горячев, — произнёс он, — Ты серьёзно? Думал, меня переиграешь? Пацан! Да я в этом деле уже больше пятнадцати лет. Я такие схемы проворачивал ещё до того, как ты ходить научился. Ха-ха-ха. Что там у тебя? Инсулин? Неплохо, неплохо. Сам придумал или кто подсказал?

Я молчал и сверлил его взглядом. Однако паники не было, напротив, весь мандраж моментально испарился, а мозг уже раскладывал на составляющие ситуацию, в которой я оказался.