Глава вторая

Элара



Я оборачиваюсь не сразу. Даю ветру напоследок покусать щеки, а запаху развороченной земли — наполнить легкие, чтобы окончательно прийти в себя и вытеснить этот внезапный, приторный аромат похоронных цветов. Когда я наконец поворачиваюсь, он уже стоит, прислонившись к корявому стволу дерева.

Не Смерть. Вейл.

Сумерки подчеркивают резкую линию его челюсти, выделяя напряженное движение мышц. Скрестив руки на груди, облаченной в темно-синий бархат, он выглядит в точности так же, как в тот день, когда впервые ступил на наше семейное кладбище: высокомерный, безупречно ухоженный и раздражающе красивый.

Разрушительный фасад.

— Вижу, ты принарядился по случаю, — бросаю я. — Костюмчик в плечах не жмет?

Зеленые глаза Вейла слегка сужаются, глядя на угасающий свет на горизонте, а затем находят мой взгляд.

— Я предпочитаю облик, который не ввергает смертных в безумный крик. Это упрощает… беседу.

Я отхожу от свежей могилы, подол траурного платья тяжело волочится по заиндевевшей траве.

— К чему эти хлопоты? Я видела, что скрывается под шелком.

— Осмелюсь предположить, ты не просто видела. — Его губы дергаются. Не то улыбка, не то оскал. — Ты это еще и… чувствовала.

Я не вздрагиваю.

Отказываю ему в этой реакции.

Но память плевала на мой отказ. Она ползет вверх по ногам, и призрачный холод оседает на бедрах там, где лежали его руки. Я вспоминаю блеск костей, конструкцию из них и тлена, что входила в меня с мучительным наслаждением.

Я заталкиваю эту мысль в тот темный уголок, где храню и свои крики.

— Одним поводом меньше продолжать этот спектакль, — говорю я. — Как мне называть тебя теперь? Бог Смерть? Или просто Смерть?

— Меня вполне устраивает просто «Вейл».

— Еще бы, — цежу я, показывая рукой на его слишком блестящие черные кудри и чересчур идеальное лицо. — Почему бы не убрать все это, а? Почему бы не показать истинный облик?

Он пробегает по мне взглядом. Не так, как мужчина осматривает женщину, а как ученый оценивает задачу. Однако на моих губах он задерживается чуть дольше положенного, возможно, замечает легкую дрожь, и только потом переводит взгляд к могильному холмику.

— Считай, — наконец говорит он, — что того, как ты кричала, бежала, дрожала и пряталась под столом, вполне достаточно.

Под воротником вспыхивает острый и обжигающий жар, испаряя остатки холода. Я ненавижу его за то, что он видел меня такой жалкой, перепуганной девчонкой, прячущейся от того самого, что я всю жизнь привыкла зарывать в землю.

— Мне до смерти надоели эти гребаные маски, — я делаю шаг к нему, заставляя его отвлечься от грязи и посмотреть на меня. — Сделай это. Отбрось спектакль. Если мы собираемся говорить, я хочу говорить с тем существом, что создало проклятие на моей голове, а не с милой марионеткой, которую оно использовало для соблазнения.

— Для соблазнения? — Он отталкивается от дерева, двигаясь с той текучей, уверенной грацией, которая выдает хищника, какой бы изысканный бархат его ни облегал. — Насколько я помню, Элара, ты сама пришла ко мне, — его голос падает, теряя налет вежливости и становясь мрачнее. — Ты пришла в мои покои, — шепчет он, останавливаясь в паре дюймов от меня. — Ты прижала эти маленькие ручки могильщицы к моей груди и практически умоляла погубить тебя.

Дыхание сбивается, что звучит предательски громко в тишине кладбища, но я стою на месте, подавляя инстинкт, велящий бежать.

— Я пришла за наставлением.

— Ты сама-то в это веришь? — Медленная, порочная улыбка трогает его губы. Он протягивает руку и пальцем очерчивает линию моей челюсти. — Не переписывай историю только потому, что боишься чернил, маленькая королева. Я помню, как твой пульс бился о мои губы. Помню, как ты теряла над собой контроль, — он наклоняет голову, его губы замирают у моего уха, а дыхание ощущается прохладным шепотом на коже. — Я помню, какие звуки ты издавала, когда кончала на моем члене.

Колени слабеют. Его тепло… или холод, притворяющийся теплом, проникает в меня. Вспышки воспоминаний бьют, словно физически: скольжение падающего шелка, изгиб спины, гортанный стон, который я издала, когда он заполнил меня.

— Хватит, — шепчу я.

Это не приказ. Это мольба.

И он ее игнорирует. Его большой палец касается впадинки на шее, нащупывая бешеный пульс.

— Если уж на то пошло, это ты соблазнила меня своим… вопиющим пренебрежением, — он перехватывает мое запястье и подносит ладонь к губам. Его рот касается мозолей, набитых лопатой с утра. — Ты движешься в картине моего существования с такой легкостью. Стоишь в центре моих владений, среди червей и разложения, и выглядишь так пугающе, так совершенно по-домашнему.

Напряжение натягивается до предела, меня тянет к нему, а тело обдает непростительной дрожью. Пока мой взгляд не соскальзывает за его плечо. На холмик земли.

Дрожь сменяется смертным холодом.

Я хватаю его за запястье с силой женщины, которая привыкла таскать трупы, и рывком отбрасываю его руку.

— Ты ошибаешься.

Он моргает, и соблазнительный туман в его глазах рассеивается.

— Разве?

— Когда я пришла к тебе, я пришла к Вейлу, — шиплю я. — Потому что я хотела чего угодно, лишь бы это не было смертью, — я роняю его руку так, как бросают покойника. — Не принимай мое отчаяние за желание, ты, лживое, коварное чудовище.

Температура падает мгновенно, иней с тихим звоном расцветает на траве под ногами. Изгиб его губ складывается в линию настолько тонкую, что она почти невидима. В его глазах мелькает нечто поразительно человеческое, прежде чем его поглощает бездонная ярость.

— Говорит величайшая лгунья из всех. — Голос его тяжелеет, теряя человеческий ритм, и отдается в моих ребрах с беспощадной силой. — Давай-ка закончим этот фарс. Просто скажи, чего ты требуешь.

Чего я требую от него? С чего он взял, что у меня есть рычаги давления…

— Что?

— О, прошу тебя. Ты и Каэль? Какое представление! — Хрупкий смешок вырывается у него, пугающе озадаченный. — Из чистого любопытства: в какой момент вы решили сговориться против меня, м?

Слова звучат почти буднично. Пока его рука не взлетает вверх, зарываясь в мои волосы у самых корней и дергая голову назад так, что боль пронзает кожу.

— Это случилось, пока я разбирался с той глупой деревенской девчонкой? Он нашептывал обещания спасти твоего брата, если ты раздвинешь ноги, как послушная шлюшка, и дашь Смерти трахнуть тебя?

Я морщусь, собираясь возразить, но его вторая рука сжимает мой подбородок, заставляя смотреть на него.

— А занавес… О, какой занавес! — кричит он. — Истинный гений театральщины. Это была идея Каэля, верно?

Он смеется резким, лишенным веселья лаем.

— Если подумать, вы, должно быть, спланировали это в ночь после того, как я оставил тебя, дрожащую, под столом. О, как хитро. Я ушел по твоему требованию, а ты…

Он замолкает, лицо его искажается, сквозь напускное безразличие прорывается нечто уродливое и неприкрытое.

— Ты побежала прямо к нему, а я снова остался в дураках.

На мгновение я просто застываю, пока разум до боли вгрызается в эхо его слов. Если проиграет… — доносится голос из нашего прошлого, — Смерть исполнит желание короля.

Внутри меня что-то оживает, смысл этих слов встает на место с той же холодной уверенностью, с какой окоченение сковывает кости. Ну конечно! Для него это выглядело как отрепетированная сцена: Каэль коронует меня, сует нож в руку, рассчитывает время удара, пока Вейл отстает на шаг.

Учитывая весь хаос, случившийся после оранжереи, он убежден, что мы с Каэлем все это время были заодно. Что мы обвели его вокруг пальца.

Что я одурачила Смерть.

Это неправда. Совсем. Если уж на то пошло, я знала не больше него, но я не настолько глупа, чтобы в этом признаваться. Если унижение Смерти дает мне право на желание, я им воспользуюсь, черт возьми!

Я перестаю сопротивляться его хватке, перестаю дрожать. Позволяю холодному спокойствию могильщицы застыть на лице — тому самому, которое я храню, когда скорбящие кричат на меня из-за вещей, которые я не в силах изменить.

— Долго же до тебя доходило, — говорю я.

Вейл замирает и отпускает меня. Гневная тирада обрывается в горле, зрачки расширяются, он ищет на моем лице ложь, но находит лишь твердую поверхность моей решимости.

Затем он усмехается, и последние лучи заката отражаются в его черных кудрях. Он запускает в них руку — жест слишком человеческий — и снова смотрит на горизонт, прежде чем вернуть взгляд ко мне.

— Я не понимал, чему становлюсь свидетелем, до того самого момента, как ты вскрыла ему горло. — Его челюсть ходит ходуном, мышцы туго перекатываются под кожей. — Мужчине непросто признать, что его выставили дураком, но для меня это особенное унижение, ведь законы, связывающие меня, не позволяют моей глупости остаться неоплаченной.

Наклонив голову, он придвигается ближе. Его глаза на короткое мгновение задерживаются на моих губах, прежде чем встретиться с моими глазами.

— Чего же ты требуешь от меня, Элара?

— Как ты можешь не знать?

Мое желание не требует раздумий, а возбуждение, растущее в груди, служит мне компасом.

— Сними проклятие. Уничтожь корону и забери свою чертову сердечную струну обратно.

— Отказано. — Слово вылетает мгновенно.

— Что?

Надежда в груди замирает, съеживаясь под давлением судорожного вдоха.

— Ты только что сказал…

— Корона существует благодаря желанию — желанию давно забытого короля, защищенному законами, которые смертным постичь не под силу.

Вейл вторгается в пространство, которое я пытаюсь защитить, его близость давит, как удушливый груз.

— Ты правда думала, что все будет так просто? Что можно одним вздохом отменить долги столетий?

Он склоняет голову, его губы касаются края моего уха, а голос звучит издевательской лаской:

— Я не могу исполнить желание, которое прямо противоречит прежнему обету.

Грудь сдавливает, надежда, вспыхнувшая секунды назад, рассыпается в прах. Мне хочется влепить ему пощечину, колотить кулаками по этому бархатному пальто, но я заставляю себя держать руки по швам. Слепой гнев бесполезен.

Думай, Элара. Думай.

Чего мне требовать?

— Интересно, — мурлычет он, прищуриваясь, словно пытаясь прочесть мысли внутри моего черепа. — Я ожидал быстрого, расчетливого требования, так идеально подготовленного покойным королем Каэлем. Или, возможно, он был так занят интригами, что забыл сказать тебе, что должно быть дальше?

Пульс стучит в ушах, но я не позволяю ему выдать мое неведение. Я могла бы попросить вернуть здоровье Дарону. Чтобы его легкие очистились. Чтобы румянец вернулся на щеки. Еще несколько недель назад это было бы моим единственным желанием. Но это было до того, как матушка приехала во дворец с темно-фиолетовыми венами, до того, как гниль безмолвно расползлась под ее кожей…

— Тик-так, Элара. — Рука Вейла скользит по моему предплечью, его большой палец отстукивает ритм по вене, выдающей мою растущую панику. — Ночь близко. Даже у меня нет всей вечности, чтобы ждать, пока ты решишься.

— Не смей меня торопить, — огрызаюсь я, вырывая руку. — Могу ли я… могу ли я потребовать, чтобы мои родные выздоровели?

Что-то в его позе меняется, будто ушло напряжение, которого я даже не замечала, пока оно не испарилось. Уголок его рта ползет вверх, но не в улыбке, а в выражении высшей, оскорбительной жалости.

Будто… будто я задала не тот вопрос.

— С тем же успехом ты могла бы просить здоровья для всего королевства, а это противоречит тому, что требует эта великолепная корона взамен на свое существование, — он делает еще шаг, и мне приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Но я сделаю уступку для своей возлюбленной, — воркует он. — Дарон или мать?

С весельем в глазах он наблюдает, как в моей голове крутятся шестеренки.

— Выбирай, и я исцелю его или ее, — он убирает прядь волос с моего лба, задерживая касание. — Но только один раз.

Только один раз…

Потому что гниль никуда не денется и может снова вцепиться в мою семью. Дарон может проснуться здоровым завтра, но снова увянуть к следующему урожаю, а я потрачу свой единственный козырь на временную повязку для вечной раны.

— У меня есть и другие дела, знаешь ли, — шепчет он. — Люди мрут толпами. Твое промедление мешает мне присматривать за душами, которые копятся в очереди.

Большим пальцем он проводит по моей нижней губе, медленно и интимно, но мое дыхание сбивается лишь тогда, когда он резко наклоняется к моему лицу. На долю секунды кажется, что он собирается меня поцеловать, но в последний момент он отстраняется и, тихо усмехнувшись, прижимается губами к моему уху.

— Пять… четыре… три…

Дурацкий отсчет оттачивает мой разум, как точильный камень. Он пытается меня запутать. Поторопить. Пытается заставить совершить ошибку.

Горло сжимается.

Я не могу отменить проклятие желанием. Здоровье семьи — слишком зыбкая просьба. Я заперта в клетке не мною писаных правил, играю в игру, правил которой не знаю. Каэль не оставил мне ничего: ни инструкций, ни советов.

Что бы он ни задумал, чтобы разрушить это проклятие, он унес это с собой в могилу. И что мне делать? Взять все в свои руки? Ждать гонца, который может никогда не появиться?

Мой взгляд цепляется за холм свежей, влажной земли. Каэль что-то знал. Что-то, что могло сломать это проклятие. Если бы у меня было пять минут… всего пять минут, чтобы вырвать из него правду…

Я поднимаю глаза, встречая самодовольный, выжидающий взгляд Вейла.

— Ты можешь вернуть его?

Ухмылка сползает с лица Вейла. Он моргает, его расслабленная поза сменяется чем-то жестким и ужасающим.

— Вернуть его? — медленно повторяет он.

— Каэля, — уточняю я, и голос дрожит, но крепнет. — В твоей ли власти воскресить его?

Он смотрит на могилу, затем на меня. Выражение его лица становится пугающим. Неприятным.

— Ты хочешь, чтобы он вернулся? — Его голос сочится презрением, а под ним несется поток обжигающего жара. — Зачем тебе снова видеть его дышащим?

На это нельзя ответить честно, не выдав, что вся сделка строится на лжи.

— Мои причины касаются только меня. Уверена, их оглашение не является обязательным условием для оплаты долга.

Симфония хрупкого треска эхом разносится по кладбищу — трава под нами становится призрачно-белой. Иней не просто покрывает стебли, он их замуровывает. Холод прошивает подошвы сапог, впиваясь в кожу жгучим онемением.

Прежде чем я успеваю отшатнуться, руки Вейла взлетают и обхватывают мое лицо. Хватка беспощадна, его ладони давят на щеки с силой и окончательностью захлопывающейся крышки гроба, запирая меня в холоде наедине с ним. Он прижимается своим лбом к моему — контакт обжигает льдом, — а его глаза всматриваются в мои с пугающей, надломленной интенсивностью.

— Жалкая. — Ярость в его голосе режет воздух, как ледяная крупа. — Ты стоишь перед Смертью, тебе причитается желание, способное опрокинуть саму судьбу, и ты просишь вернуть его? — его глаза темнеют. — Он был твоим любовником, Элара? Ты позволяла ему трогать тебя после того, как отказала мне, а? Поэтому ты рыдала на его могиле? Его смерть разбила твое глупое смертное сердце? — он давит так, что плоть вжимается в зубы. — Ты любишь его?! — ревет он, и звук вибрирует в самих подошвах. — Ты стоишь перед богом и тоскуешь по гниющей плоти человека?

Страх пронзает меня так сильно, что легкие ходят ходуном, заглатывая воздух судорожными рывками. На миг я превращаюсь в дышащий скелет, зажатый в его руках, сердце мое колотится по его ладоням, а голова идет кругом от смятения.

То, как его пальцы впиваются в кожу, это дикое, раненое обвинение, то, как чернеют его глаза в лунном свете от неприкрытого чувства собственности… все это — не реакция обманутого бога.

Это ревность отвергнутого любовника.

Нет, невозможно. Он не умеет любить. У него нет сердца, чтобы его отдавать, и, судя по всему, нет желания возвращать струну. Так что, чем бы это ни было, это не нежность.

Это высокомерие. Чувство собственности.

Это властность, которой он пытается заставить меня съежиться, пытается меня контролировать. И будь я проклята, если позволю его уязвленной гордости меня запугать.

Я задираю подбородок, преодолевая его хватку, заставляю воздух вернуться в грудь и встречаю его взгляд.

— Ты можешь его вернуть или нет?

Одно мгновение он просто смотрит на меня широко раскрытыми глазами, словно мой вопрос смог ранить даже бога. Две секунды. Три. Давление его рук усиливается так, что ноют зубы. Затем, словно осознав, что делает, что он показывает, его хватка разрывается.

Он убирает руки.

Холод врывается туда, где были его ладони, и я жадно, судорожно вдыхаю, обжигая горло. Вейл резко отворачивается, плечи под бархатом напряжены, будто вид моего лица внезапно стал для него невыносимым, лишая последних капель самообладания. Он запускает руку в кудри. Поправляет манжеты. Смотрит сквозь надгробия в никуда.

Когда он наконец заговаривает, его голос лишен эмоций, это скорее выхолощенное эхо того человека, который только что орал мне в лицо.

— Нет.

— Нет?

Он не смотрит на меня. Его взгляд прикован к полоске лунного света, разрезающей обледенелую траву прямо у его сапога.

— Даже если бы я был склонен пойти на такое расточительство… Каэль остыл уже несколько часов назад. Он мертв слишком долго.

Сердце совершает яростный кувырок. Слишком долго. Но не невозможно. Я делаю шаг к нему, не в силах сдержаться.

— Но это значит… — я замолкаю, мысли лихорадочно сменяют друг друга. — Значит, это возможно? Ты можешь кого-то вернуть?

Он не отвечает. Он даже не признает существования вопроса. Просто поворачивается. Лицо разгладилось, превратившись в странную пустую маску, а былая ярость погребена под слоями древнего, непроницаемого льда.

— Каково твое желание, Элара? — спрашивает он отрывисто и холодно, будто только что не сжимал мое лицо с криком. — Выбирай. Сейчас же.

Требование повисает в воздухе, как занесенный клинок, но в голове у меня вихрь. Каждое желание, которое я придумываю — здоровье, богатство, власть — кажется ошибкой, а я боюсь ошибиться.

Мое молчание, кажется, нервирует его. Раздраженный, он переминается с ноги на ногу. Его сапоги хрустят по замерзшей траве: шаг влево, шаг вправо. Он ходит из стороны в сторону.

Нет, не просто ходит.

Уклоняется.

Облака наверху редеют, рваные лоскуты открывают сияющий лик луны, и серебряные лучи начинают пронзать кладбищенский свод, словно копья.

В животе что-то переворачивается. Ранее он отказался показать мне свой истинный облик, а теперь лунный свет медленно лишает его этой защиты. Не знаю почему, то ли из-за стыда, то ли из-за гордости, то ли из-за чего-то еще, но это даст мне время.

Я просто ничего не делаю.

Стою и жду.

— Не вижу здесь никакой сложности, — огрызается Вейл, вибрация его разочарования трещит в воздухе между нами. Он поднимает руку, наставляя палец мне в лицо, чтобы подкрепить приказ. — Говори, Элара, или я вырву слова из твоего…

Поднимается ветер, срывая с луны последний клочок облака. Серебряный луч бьет его прямо посреди угрозы. Свет падает на его вытянутую руку, и иллюзия не просто колеблется, она испаряется. Изящные пальцы растворяются, превращаясь в сухожилия и кости.

Он замирает.

Вейл смотрит на свою руку, на коготь, торчащий из роскошного бархатного манжета, костлявый и жуткий на фоне ночи.

Он отдергивает руку, словно обжегся, прижимая ее к груди.

— В другой раз, маленькая королева.

Вейл разворачивается на каблуках, бархатное пальто словно теряет плотность, тая в окружающем сумраке. Тени закручиваются у его сапог, поднимаясь дымом и проплетаясь сквозь его фигуру, пока он не превращается в чернильное пятно на фоне ночи. Он исчезает окончательно, оставляя меня одну в тишине и ледяной темноте.