Глава первая

Элара



Мы пеленаем мертвецов уверенными руками, плотно сомкнув губы, а послеполуденное солнце кровавым пятном висит над дворцовым кладбищем, отбрасывая длинные, искаженные тени к разверстой земной пасти.

Мы с матушкой поднимаем короля с погребальных носилок. Это не позолоченный саркофаг и не резной гроб, достойный баллад, а просто деревянная доска на двух козлах. Ведь даже у монархов церемонии опускаются, когда гниль съедает у мира всякое желание притворяться.

Каэль легче, чем кажется при его росте и телосложении — годы жизни с проклятием высушили его изнутри. Руки матери дрожат, и эта дрожь усиливается, когда она переводит взгляд на меня, на золотые шипы, вросшие в мой череп.

— Ноги, — бросаю я, лишь бы нарушить тишину. Голос звучит хрипло, как скрежет гравия: я почти не разговаривала с тех пор, как вчера в тронном зале нарекла себя мертвой, с тех пор, как Смерть исчез в вихре теней и ярости.

— Держу, — шепчет матушка сорвавшимся голосом.

Саван закрывает лицо Каэля. Чистое полотно натянуто так туго, что проступает горбинка носа и мягкая ямка рта. Кажется неправильным, что я не могу его видеть. И еще более неправильным кажется то, что я чувствую облегчение, не видя разреза на его горле.

Я перехватываю тело под плечами, в осеннем воздухе оно остывает слишком быстро. Суставы сковала та самая неподатливость, окоченение, которое могильщики знают до боли близко — последнее упрямое нежелание плоти сгибаться.

Мы перекладываем его на ремни. Привычно. Сноровисто.

Матушка тянется к плетеной ивовой корзине у ног. Сушеные бархатцы. Яркие, оранжевые, жизнерадостные, оскорбительно мелкие цветочки. Она берет горсть и рассыпает вокруг головы, скрытой саваном. Еще одну горсть, побольше, выкладывает вдоль шеи.

Матушка смотрит на свои морщинистые руки и медленно качает головой.

— Чтобы скрыть кровь, что запеклась на волокнах.

Лепестки ложатся на место, маскируя злой красный оскал, который я вырезала у него на горле. Милость для свидетелей. Ложь самой себе. Если прикрыть рану бархатцами, можно прикинуться, что это просто сад, а не убийство.

Возможно.

Что-то стягивается между ребрами, перехватывая дыхание при каждом вдохе, а взгляд невольно ищет те впадины, где должны быть голубые глаза Каэля. Дарон лучше всех управляется с глазами. Он был бы осторожен, аккуратно поддел бы их ложками. Но вместо этого мой брат лежит в постели в западном крыле, хрипя и булькая, он слишком слаб, чтобы прийти на похороны короля.

Беспокойное шарканье заставляет меня поднять глаза от могилы. Полукругом стоят несколько человек. Два жреца в белых робах, что выглядят слишком чистыми для святых. За ними кучка придворных, которые смотрят на происходящее так, будто пришли на пьесу, смысл которой не понимают.

Впрочем, как и я.

Мисс Хэмпшир стоит поодаль, крепко сцепив руки поверх накрахмаленного передника. Она то и дело косится на корону у меня на голове. Золото впивается в кожу с терпеливой настойчивостью, заявляя свои права. Оно не съезжает, когда я наклоняюсь, не шевелится, когда я сглатываю. Оно срослось с черепом — наполовину металл, наполовину кость, пульсирующая жизнью вещица, которая поддается, только если я сама берусь за нее руками.

— Это неподобающе, — бормочет один из жрецов. Лицо у него как подошедшее тесто, а глаза нервно бегают, выискивая застывшего неподалеку дворцового стражника.

— Похоронный обряд короля не должен проводиться… новой королевой.

Последнее слово он выплевывает так, словно соскребает грязь с подошвы — с густым презрением и брезгливостью к женщинам, что смеют касаться дел, отведенных мужчинам.

— И все же это делает королева, — отрезаю я ровным голосом. — Мертвым плевать, чьи руки их опускают, лишь бы приземление было мягким. А никто не укладывает бережнее могильщика. От вечной работы лопатой руки немеют. Нам остается только одно — обращаться с телом осторожно.

Он вскидывается, благочестивое негодование сменяется прищуром.

— Это позор.

Матушка тяжело, со свистом выдыхает.

— Элара, — шепчет она, и голос ее тонок, как волос. — Что… что ты наделала?

Я выпрямляюсь, вытирая руки о черный траурный шелк, который мисс Хэмпшир отыскала в забытом гардеробе. Привычка. Рефлекс.

— Сделала то, что посчитала нужным.

— Это не ответ.

— Другого у меня для тебя пока нет.

— Народ будет в ярости! — вскрикивает жрец, оглядывая толпу в поисках поддержки.

— Простая могильщица с короной на голове? Это плевок в королевскую кровь. Монархия строится на традициях, а не на… не на грязи под…

— Вы слишком долго засиживаетесь в часовне, отче, — перебивает мисс Хэмпшир. Сухим, как старый пергамент, голосом она обрывает лепет жреца. — Вы забыли, как пахнут улицы.

Жрец моргает, его одутловатое лицо обмякает.

— Прошу прощения, мисс Хэмпшир?

Она поднимает голову, и гнойник над ее бровью вызывающе и мерзко поблескивает в лучах заходящего солнца.

— Королевство гниет годами. Дети едят грязь, матери поедают своих мертворожденных младенцев. — Она смотрит на меня, и ее взгляд острый, оценивающий, но не злой. — Простому люду плевать, копает ли она могилы, пока их самих в эти могилы не сбросили. Им важно лишь то, — ее голос крепнет, перекрывая свист ветра, — что появился новый правитель, способный остановить эту гниль.

Жрец открывает рот, чтобы возразить, возможно, даже процитировать писание о святости королевской крови, но натыкается взглядом на корону и замолкает. Он отступает, побежденный управляющей без пальцев и королевой с грязью под ногтями.

Я смотрю на мисс Хэмпшир, на союзницу, от которой меньше всего ждала помощи, затем киваю матери.

— Я возьму за плечи.

Матушка берется за ноги. Ее глаза расширены, блестят от непролитых слез, но челюсть привычно сжата, это значит, что у нас есть работа, и мы будем делать ее до конца. Мы беремся за ремни.

Каэль неудобен, как все мертвецы: вес тянет вниз, тело хочет вернуться в землю. Мы подходим к краю ямы, которую я выкопала утром. Почва здесь темная и жирная, вскормленная поколениями знатного тлена.

Опускаем. Ремни с шипением трутся о деревянные опоры, пока Каэль уходит в темную, черную пустоту. Этот звук я знаю лучше собственного имени. Трение веревки о кору. Глухой, неизбежный стук — тело нашло свое последнее пристанище.

Напряжение в предплечьях возвращает мне связь с реальностью, заставляя крики в голове утихнуть перед честной силой притяжения. Смерть — это просто.

Ты перестаешь дышать. Становишься тяжелым. Уходишь вниз.

В этой окончательности есть свое утешение.

На дворцовом кладбище тихо, но покоя нет. Высокие и подстриженные деревья отбрасывают длинные тонкие тени. На надгробиях высечены имена, которые когда-то значили достаточно, чтобы их резали по камню. Но гнили плевать на имена. Она пожирает всех без разбору.

В том числе и Дарона.

За оградой кладбища высятся дворцовые стены из влажного вороненого сланца и потеющего камня. В воздухе все еще висит слабый запах уксуса, которым пытаются создать видимость, будто болезнь можно оттереть.

А дальше пролегает город, припавший к земле под дымкой цвета прелой листвы. Горизонт затянут дымом от тысяч мелких костров. Голод не прекращается от того, что король умер. Гниль не берет паузу, чтобы посмотреть, кто теперь носит корону.

— Прости, — шепчу я, слова застревают в горле. Слишком тихо, чтобы окружающие услышали. Большинство из них и так уже расходятся, не замечая одинокой горячей слезы, текущей по моей щеке. — Что же мне теперь делать?

Похлопывание по спине — единственный совет, который может дать матушка перед тем, как тоже уйти.

— Пора присмотреть за братом.

Я смотрю ей вслед, взгляд цепляется за темные вены на ее шее. Если не считать этого первого признака гнили, у нее нет симптомов. Но надолго ли? Сколько дней, недель или месяцев пройдет, прежде чем гниль проступит на пальце руки? На ноге?

Когда первая лопата земли ударяет о саван, мисс Хэмпшир встает рядом. Ее черное платье накрахмалено до треска на швах, чепец низко надвинут.

— Он был хорошим человеком.

— Был ли?

Я смотрю, как земля скрывает его руку — ту самую, что сжимала мою в источнике, что дрожала у моей щеки.

— Не могу отделаться от чувства, что совсем его не знала. Совершенно.

Она качает головой, наблюдая за тем, как заполняется могила.

— Я знаю, что он был к вам привязан.

Слова ложатся мягко…

…и все равно раскалывают меня надвое.

Горло перехватывает так, что сглотнуть — все равно что протащить колючую ткань через рану. Я держу лицо — лицо королевы, лицо могильщицы, — в то время как внутри все ходит ходуном, будто колесо телеги, попавшее в глубокую выбоину. Был привязан…

Он был жестоким, упрямым и полубезумным от надежды. Он хранил свои секреты за семью замками, как в гробах — так крепко, что даже надевая корону на мою голову, не нашел сил объяснить, кем я стала. И все же… его руки дрожали, когда он касался моего лица.

Я смотрю, как земля дюйм за дюймом поглощает его, и чувствую, как меня разрывает. Одна часть меня хочет плюнуть на его могилу за то, что оставил меня в этом дерьме. Другая же хочет разрыть землю и вытрясти из него ответы.

Это неважно. Его нет, потому что мои руки сделали то, что умеют лучше всего — работу смерти.

— Что мне со всем этим делать? — Я поворачиваюсь к мисс Хэмпшир. Предвечернее солнце бьет сквозь деревья, превращая свежий земляной холм в золотистое пятно. — Он что-нибудь упоминал? Оставил инструкции? Хоть что-то?

Она качает головой, наблюдая за безмолвной, ритмичной работой слуг, за тем, как лопаты разрезают почву.

— Тем утром он пришел ко мне как одержимый, — шепчет она. — Глаза дикие. Рубашка расстегнута. Он выглядел… напуганным. И полным надежды. Велел мне готовиться к обряду, что я и сделала.

Я всматриваюсь в ее профиль. Морщины у рта кажутся глубокими каньонами тревоги.

— Вы знали, что он сделает меня королевой?

— Нет, не знала до тех пор, пока… — Она колеблется, выжидая, пока слуги унесут лопаты. — Наша лучшая надежда разрушить проклятие. Вот как он назвал вас, прежде чем послал меня готовить нож.

— Но как? — почти выдыхаю я.

— Я… я не знаю. Он ни с кем не делился мыслями, Эла… Ваше Величество, — она покорно склоняет голову. — Он держал меня в таком же неведении, как и вас. Теперь же его секреты знают только мертвецы. И гонец.

— Какой гонец? — Тот, которого я видела в покоях Каэля? Или кто-то другой? — Как его зовут? Где мне его найти?

Мисс Хэмпшир шевелит губами, словно пытается подобрать нужные слова, но ничего не выходит. Ее покалеченная рука приподнимается, культи дергаются, вминаясь в фартук, прежде чем она снова прижимает их к себе, сжимая ткань несуществующими пальцами. Когда она наконец встречается со мной взглядом, тишина оседает в моем животе тяжелым камнем.

— Значит, он просто короновал меня, не сказав ни слова…

Знакомое чувство поражения вонзается в ребра. Если я не пойму, что должна делать, проклятие продолжит пожирать королевство, а Дарон станет его следующим ужином.

— Судя по всему, этот гонец тоже может быть уже мертв.

— Возможно.

Она приседает в реверансе — натянутом, формальном жесте, который выглядит нелепо в этой обстановке, когда я стою над свежей могилой с грязью на обуви. Это попытка соблюсти приличия, отчаянное стремление к порядку в мире, рухнувшем в хаос. Затем она уходит.

Вместе со мной остается лишь тишина, опускающаяся на кладбище, когда солнце окончательно скрывается за горизонтом. Оно еще полыхает ярко-красным, яростным закатом на сером небе, пока сумерки не сгущаются и не проглатывают его целиком. Воздух холодает, пахнет сырой землей, мокрым камнем и дыханием зимы.

Я стою у могилы, пока не начинают ныть ноги, глядя на землю. Здесь мое место. Не на троне и не во дворце. Мое место среди безмолвных и мертвых, в гнили, что шепчется между надгробиями.

— Нужно покончить с ним в самом источнике, — шепчу я, и пара горячих, злых слез падает в жадную землю могилы. — Что, черт возьми, ты имел в виду?

Поднимается ветер, шурша сухими листьями. Он кружит холодный и жалящий туман у щиколоток. Ветер приносит знакомый аромат, так уместный на кладбище. Не гниль, не землю.

Гвоздики.

Спина каменеет, по коже пробегает табун мурашек, а в памяти вспыхивают обрывки. Лунный свет. Кость. Черные провалы вместо глаз. Грудь, в которой вместо сердца бьется утробный стон.

— У тебя есть скверная привычка, — раздается голос за спиной, тягучий, как масло, и холодный, как могила, — сражаться со мной так, будто я не неизбежен.