Глава двадцать шестая

Смерть



— Ты нависаешь.

— Я не нависаю, — возражаю я. — Я взираю. Есть разница.

— Взирай потише. Из-за тебя медсестры начинают сомневаться в своем жизненном выборе.

Она не поднимает глаз от инструментов, которые раскладывает на подносе. Ее руки движутся с той точной, неспешной эффективностью, которую я наблюдаю в этом роду уже много поколений, и все же каждая пара рук по-своему нова, по-своему принадлежит только ей, и это до сих пор застает меня врасплох.

Ее зовут Сера. Пра-пра-пра-правнучка Роуэна, что делает ее… я давно сбился со счета всех этих «пра» — моей. В ней живет упрямство Эдмунда. Челюсть Марен. Темные волосы уложены в тот же практичный узел, который ее предки носили веками, словно женщины этой линии давным-давно договорились, что тщеславие — это роскошь, которую лучше оставить людям, чьи дела не столь важны.

Но ее рот…

Этот резкий, прямолинейный, не знающий пощады рот, который в данный момент загоняет старшую медсестру в самый дальний угол помещения.

Это от Элары.

Они все несут в себе ее частичку. Жест здесь, наклон головы там. То, как они хмурятся в раздумьях, или слишком громко смеются в тихих залах, или стоят на своем в спорах, которые заведомо выиграли. Я нахожу ее отражение во всех них, преломленное, как свет в призме: каждый фрагмент уникален, но источник неоспорим.

Сера — самый яркий фрагмент за последние десятилетия.

— Хватит на меня так пялиться, — она резко расправляет ткань в руках и накрывает ею вздутый живот женщины на столе. — Это нервирует.

— Я не пялюсь. Я любуюсь.

Ее взгляд на миг встречается с моим. Карие, не зеленые, но достаточно острые, чтобы резать, и так же прищуренные.

— Ты говоришь это каждой женщине в нашей семье.

— И каждый раз я говорю правду.

Она издает звук — не то усмешку, не то смешок, — который тоже принадлежит Эларе.

— Ну да. Ладно, опиши мне ее ауру.

Я смотрю на женщину на столе. Она мучается уже девять часов, ребенок идет неправильно. Три повитухи испробовали все, прежде чем кто-то поскакал за Серой, которая прибыла со своим кожаным саквояжем, скандальными теориями о хирургии и весьма специфической просьбой, чтобы ее «дядя» сопровождал ее.

«Дядя» подходит для большинства случаев. Члены моей семьи перестали пытаться объяснять, кто я такой, посторонним где-то в районе третьего поколения.

— Ее аура напряжена, — говорю я. — Мерцает по краям. Аура ребенка отделена. Теперь я могу их различить.

— Это хорошо, — она тянется к скальпелю, настолько чистому и точному, что он ничуть не напоминает ритуальные ножи из древних хроник.

— Или плохо. Зависит от того, что ты сделаешь дальше. — Я медлю. — Что именно ты планируешь сделать этим инструментом?

— Вскрыть ее, — она говорит это так, будто сообщает прогноз погоды. — Извлечь ребенка через брюшную полость. Зашить все обратно, — занимает место у изножья стола. — Это работает. Я успешно проделала это одиннадцать раз.

— А остальные разы?

— Два. — Пауза. — Это было давно, с тех пор я значительно прибавила в мастерстве, — она вскидывает на меня взгляд. — Не смотри на меня так.

— Я никак на тебя не смотрю.

— Ты смотришь на меня тем самым взглядом, который моя пра-не-важно-сколько-раз-бабушка описала в своем дневнике. Тем, который, по всей видимости, означает: «Меня это одновременно впечатляет и до глубины души тревожит».

Она вела дневники. Ну конечно, она вела дневники. И, конечно, Сера их читала.

— Она была точна в своих записях.

— Это верно. — Что-то на миг смягчается в лице Серы, как пламя свечи на сквозняке: дрогнуло и снова выровнялось. — Так. Когда я начну резать, мне нужно, чтобы ты озвучивал каждое изменение в ауре. Ярче, тусклее, в какую сторону. В деталях.

— Я в курсе, как работают ауры. Я читал их еще до того, как твой вид открыл огонь.

— А я занимаюсь хирургией с тех пор, как ты открыл, что нависание над пациентом делу не помогает, — она не поднимает глаз. — Так что мы оба действуем за пределами зоны комфорта. Готов?

— Приступай.

Скальпель опускается.

Я наблюдаю за аурой женщины, пока Сера работает, уточняя изменения так, как моряк выкликает направление ветра.

— Стабильно. Тускнеет — держится. Выравнивается.

— Хорошо?

— Относительно.

— «Относительно» — это не медицинский термин.

— «Вскрыть и зашить обратно» тоже не слишком научно, но вот мы здесь. — Я делаю паузу. — Она стабилизируется. Продолжай.

Сера продолжает. Ее руки движутся с уверенностью, граничащей с дерзостью, каждый надрез продуман, каждый шов наложен с суровой точностью женщины, которая решила, что проигрывать мне пациентов — это оскорбление, которого она не потерпит.

— Аура ребенка очень яркая, — замечаю я. — Нетерпеливая.

— Это семейное.

— Ох? — Еще один взгляд на мать. — Мы родственники?

— В двенадцатом колене.

— Я теряю счет… — Полагаю, это тоже извечная проблема смертных.

Сера проникает глубже, в то время как свет женщины начинает мерцать, поддаваясь знакомому притяжению моей истинной сути — бесконечной гравитации того, чем я являюсь.

— Аура?

— Гаснет.

Челюсть Серы сжимается. Та самая челюсть.

— Насколько?

— Достаточно, чтобы я обеспокоился.

— Ты Смерть. Тебе не положено беспокоиться, тебе положено радоваться.

— Я понял, что у меня появилось личное мнение о том, какие души приходят ко мне и когда именно, — я подхожу к женщине и беру ее за свободную руку, ту, что не вцепилась в край стола. В своем состоянии она не может осознать меня до конца, но чувствует успокаивающую тяжесть чего-то необъятного, мягко прижимающегося к истрепанным краям ее света. — Останься, — говорю я ей. — Твой ребенок почти здесь. Побудь с нами еще немного.

Ее пальцы смыкаются на моих.

— Разговариваешь с ней? — спрашивает Сера, не отрываясь от дела. — Сражаешься со смертью?

— Похоже на то.

— Помогает?

— Ее хватка только что стала крепче.

— Хорошо. Продолжай.

— Не знал, что я принимаю приказы о…

— Дядя… — слово звучит тихо. Остро. И под ним спрятано нечто беззащитное. Проблеск того, что она отказывается показывать при медсестрах. Страх. Не неудачи. А именно этой потери, в этом помещении, при этом свидетеле. — Пожалуйста.

Я продолжаю говорить. Негромко, неспешно, тем самым голосом, которым когда-то говорил у детской кроватки в приюте, рядом с молодым королем в тронном зале, у смертного одра могильщицы. Голосом, который мне не принадлежит и который всегда был моим — той частью Смерти, которая очень поздно научилась не только отпускать, но и удерживать.

— Есть! — Руки Серы ныряют внутрь и поднимают ношу.

Ребенок появляется на свет. Скользкий. Яростный. Уже глубоко возмущенный этим миром. Звук, который он издает, пронзает палату, словно копье света.

Аура полыхает.

Я отпускаю руку матери. Ее свет стабилизируется: все еще мерцает, но цепляется за жизнь, как пламя, которое колеблется, прежде чем окончательно охватить фитиль.

Она будет жить.

Сера обтирает младенца умелыми руками, в которых заметна лишь самая легкая дрожь, и опускает его на грудь матери.

— Мальчик. Здоров и невредим.

Всхлип матери — это звук облегчения настолько полного, что оно немного ломает тело на выходе. Ее руки смыкаются вокруг свертка тем самым древним, инстинктивным жестом, который я видел тысячу раз.

Сера стягивает перчатки. Поворачивается ко мне. Профессиональное самообладание почти на месте, за исключением краев, где что-то яркое, неистовое и отчаянно сдерживаемое рвется наружу.

— Ну? — спрашивает она. — Обе ауры?

— Ребенок сияет. — Пауза. — Мать будет жить.

Один резкий кивок. Трещина по краям, пропустившая одну беззащитную вспышку чистого триумфа, прежде чем она ее спрячет. Сера отворачивается, занимая себя инструментами, которые не требуют внимания, и я смотрю на ее плечи — она глубоко дышит, справляясь с тем, что происходит у нее в груди.

Так на нее похожа.

Я никогда не говорю этого вслух. Но я чувствую это струнами, ту тихую, звучную боль, что проходит сквозь меня каждый раз, когда кто-то из них идет по миру так, как любила Элара. Это упрямство. Этот опыт. Этот абсолютный отказ позволить смерти оставить за собой последнее слово.

Через мгновение Сера заговаривает, все еще стоя ко мне спиной, голос ее подчеркнуто ровный.

— Знаешь, — говорит она, — мои коллеги думают, что я не в своем уме. Требую, чтобы мой древний, таинственный дядя присутствовал на операциях.

— А они не правы?

— Насчет «не в своем уме»? Скорее всего, правы. — Пауза. — Но присутствие Смерти в палате по статистике улучшает исходы.

— Я никогда не давал тебе благоприятной статистики.

— Нет. Ты просто стоишь с мрачным видом, и все стараются вдвое сильнее. — Она, наконец, поворачивается, и самообладание восстановлено. Почти идеально, если не считать блеска, затаившегося в глазах. — Ты очень мотивируешь. Как призрак неминуемого рока.

— Высший комплимент, который я получал за последние десятилетия.

Ее рот кривится в улыбке. Тот самый рот.

— Бабуля писала и об этом, — тихо говорит она. — О том, что ты был забавным. Что она этого не ожидала.

Струны гудят.

— Она рассказывала об этом всем, кто готов был слушать.

— Я знаю. Я прочла каждое слово, что она оставила. — Сера смотрит на чистые инструменты в своих руках, затем снова на меня. — Она писала, что самое забавное в Смерти — это то, что он упорно продолжает являться. — Пауза. — Думаю, она задумывала это как любовное письмо.

В помещении воцаряется тишина.

— Она задумывала все как что-то, — отвечаю я. Недостаточно, но это максимум, на что я способен, когда сразу три сердечные струны тянут меня в разные стороны.

Сера кивает. Один раз. Затем она поворачивается обратно к матери и ребенку, вновь облачаясь в точную, неспешную компетентность женщины, у которой впереди еще много работы.

Я смотрю на мальчика на руках у матери. На его сияющую, невозможную, конечную ауру, которая однажды потускнеет. И однажды я заберу и эту душу тоже. Так же, как забирал многие, как заберу их все, каждую душу потомка могильщицы, которая когда-то легла в яму в земле и посмела бросить вызов Смерти, заставив найти ее.

Но не сегодня.

Сегодня Смерть помог привести ребенка в этот мир. Сегодня мой род стоял над столом с твердыми руками и дерзким ртом и вырвал жизнь из пасти того самого существа, которым являюсь я.

Раньше я боялся этого. Бесконечной череды утрат. Бесконечной вереницы прощаний. Каждое «здравствуй» несет в себе «прощай», спрятанное внутри, словно письмо, которое, как мы знаем, однажды придется вскрыть.

Но сначала наступает «здравствуй».

Бесконечная преемственность жизни, любви.

Бесконечное «сейчас».

Конец

Перевод выполнен для канала «Клитература» и одноименного сообщества ВКонтакте.

Переводчик — Душенька

Редактура — DariGu

Вычитка — LinX

Корректура — Дарья

КНИГИ ЛИВ ЗАНДЕР

Дилогия «Бледное королевство» 2022

Король плоти и костей

Королева праха и боли

Дилогия «Двор Воронов» 2023

Перья столь порочные

Тени столь жестокие

Дилогия «Струна сердца» 2026

Коронуй меня замертво

Коронуй меня своим

Автор также предположительно издается под псевдонимом В. К. Людвиг.