Глава двадцать вторая

Элара



Запах лаванды плывет над согретой солнцем шерстью.

Я лежу на спине в самой гуще этого тепла, заложив одну руку за голову, и наблюдаю, как облака скользят по небу настолько синему, что оно кажется личным оскорблением каждому серому, придушенному гнилью утру, что когда-либо выпадало на долю королевства. Под холмом во все стороны тянутся поля: молодые стебли зерновых пробиваются сквозь темную почву ровными зелеными рядами, которые колышутся на ветру, точно волосы под чьими-то пальцами.

Растет. Все вокруг растет.

Вейл сидит рядом, прислонившись спиной к стволу дуба, уже подернутого свежей листвой. Между нами на ткани разложены хлеб, сыр и сухофрукты. Он отламывает кусочек хлеба и протягивает мне, не отрывая взгляда от горизонта.

Я качаю головой, прижимая руку к животу.

— Я не голодна.

— Ты ничего не ела с самого утра.

— Я съела яблоко.

— Половинку яблока, — он снова протягивает хлеб ко мне, изогнув бровь. — Вторую половинку ты скормила лошади, причем даже не своей.

— Она выглядела голодной, — отвечаю я, отводя его руку подальше.

Вейл секунду наблюдает за мной, затем откладывает хлеб и придвигается ближе, вовсе позабыв о еде.

— Если моя жена не желает есть, — мурлычет он, и его ладонь находит изгиб моей талии там, где платье задралось ровно настолько, чтобы обнажить полоску кожи, — тогда, пожалуй, поем я.

Его губы находят мою шею прежде, чем я успеваю закатить глаза.

— Мы на холме, — замечаю я, хотя голос мой уже звучит тише, чем хотелось бы. — Средь бела дня. Кто угодно может…

— Ближайшее селение в миле к югу, — его губы скользят вдоль жилки на шее, и я чувствую его улыбку кожей. — И мне сказали, что этой землей владеет королева. Каждой травинкой. Каждым неудобно расположенным холмом.

— Землевладение устроено совсем не та… — протест растворяется в резком вдохе, когда он прихватывает зубами мою ключицу. Его рука скользит с талии на бедро, подтягивая меня к себе по одеялу, пока моя спина плотно не прижимается к его груди.

— У меня кружится голова, — шепчу я.

— Кружится плохо? — хрипло спрашивает он, запечатлевая поцелуй у основания челюсти. — Или хорошо?

— Вердикт еще не вынесен.

— Тогда позволь мне склонить чашу весов к «хорошо».

Его пальцы расправляются со шнуровкой, корсет слабеет, впуская весенний воздух к моей коже.

— Я хочу тебя… нет, ты мне нужна.

Он не спеша стягивает ткань с моих плеч, и его губы следуют за каждым дюймом открывающегося тела: изгиб плеча, линия позвоночника, ямка на пояснице. Его терпение было бы невыносимым, не будь оно столь сокрушительным.

Я изворачиваюсь в его руках, находя его губы своими. Поцелуй медленный, со вкусом хлеба, вина и того теплого, неспешного спокойствия, которое бывает у человека, которому некуда спешить. Мои пальцы зарываются в его волосы, в то время как его руки собирают мои юбки сзади. Лен поднимается тяжелыми складками, пока ладони не находят голую кожу. Стон, вырвавшийся у него, вибрирует на моем затылке.

Он не меняет моего положения. Не переворачивает, не тянет и не поправляет. Просто прижимается теснее грудью к моей спине, и одна его рука скользит под меня, обхватывая ребра, а другая подхватывает мое бедро, приподнимая его ровно настолько, насколько нужно. Когда он входит в меня сзади, звук, который я издаю, поглощает открытое небо.

Никаких сырых стен, чтобы вернуть эхо. Никакого потолка, чтобы удержать его. Только бесконечная синева вверху и ровный, мерный ритм его движений внутри под ветер, расчесывающий траву вокруг нас.

Он движется медленно. Каждый толчок долгий и намеренный — ленивое, глубокое покачивание бедер, которое я ощущаю до самого пупка. Под таким углом все иначе: теснее, полнее, он задевает такие точки, что пальцы мои впиваются в одеяло под нами. Он не отрывается от моей шеи, плеча, мочки уха, вдыхая меня с каждым разом так, будто я нужна ему больше воздуха.

— Я все время боюсь, — говорит он между вдохами, касаясь губами моего уха, — что проснусь после всей этой спячки, которая мне теперь доступна, и обнаружу, что все это был лишь сон. Что у меня нет жены, с которой можно заниматься самыми обыденными, смертными делами. Мгновение за мгновением.

— Ты во мне, — я тяжело дышу, подаваясь назад навстречу следующему толчку. — Если это сон, то он чертовски хорош.

Он тихо, тепло смеется, и от этого искреннего звука ритм движений ломается и замирает. Выдох теплый и дрожащий у моей шеи. Его улыбка касается кожи, и в этом — в том, что Смерть смеется, трахая меня на залитом солнцем холме, — есть нечто настолько абсурдное, что я тоже начинаю смеяться. Задыхаясь, звонко. На миг мы просто двое идиотов, запутавшихся в одеяле и дрожащих от радости, которая не имеет права на существование, но упорно не желает уходить.

Он снова находит ритм, теперь более глубокий, и его рука соскальзывает с моего бедра вперед. Пальцы находят припухший жар между моих ног, описывая круги с тем же неспешным терпением, с каким он делал все этим днем, пока его бедра движутся в сокрушительном темпе, выбивая воздух из моих легких с каждым толчком.

Напряжение нарастает медленными волнами. Его губы на моей шее. Пальцы между бедер. Плотная полнота его плоти, входящей в меня.

Оргазм не обрушивается, он расцветает. Как долгое, дрожащее раскрытие лепестков, которое начинается от его прикосновения и расходится кругами, пока спина не выгибается, прижимаясь к его груди, а его имя не покидает мои губы звуком, который останется в полях.

Он следует за мной с низким, гортанным стоном, его рука сильнее сжимает мои ребра, притягивая вплотную, пока его бедра в последний раз судорожно толкаются и замирают. Я чувствую, как он пульсирует внутри меня, каждым тяжелым и теплым толчком. Он роняет голову мне на плечо, и его дыхание рассыпается на рваные, дрожащие кусочки. После мы просто лежим, тяжело дыша, на скомканном одеяле, а солнце рисует тепло на наших переплетенных телах.

Нас обвевает ветерок, принося запах молодой зелени и вспаханной земли. В этот долгий, идеальный миг в мире нет ничего, кроме этого.

— Ну? — Его губы лениво и самодовольно шевелятся у моего виска. — И как тебе это, а?

Желудок совершает кульбит.

Но это не та вялая, мутная тошнота, что была раньше. Она резкая. Внезапная. Яростный позыв без предупреждения подкатывает кислотой к горлу.

Я отталкиваю его, откатываюсь в сторону и едва успеваю высунуться за край одеяла, как меня выворачивает прямо в полевые цветы, вместе с той половинкой яблока.

— Это… — Вейл приподнимается на локте, наблюдая, как меня рвет в заросли крокусов. — Жестокий приговор.

Я сплевываю, вытирая рот рукавом, глаза слезятся.

— Это не… — Новый позыв. Я цепляюсь пальцами в траву, пока волна тошноты не проходит, и жадно глотаю воздух. — Это не из-за тебя. Идиот.

Он садится, самодовольство исчезает, сменившись искренним беспокойством. Его рука ложится мне на спину, поглаживая между лопаток.

— Ты больна? Съела что-то не то?

— Нет, не думаю. — Я опускаюсь на пятки, делая судорожный вдох. Головокружение отступает, оставляя после себя чувство опустошенности и странный металлический привкус на языке. — Утром немного мутило. В дороге все было нормально. И вот сейчас, только когда я…

Я замолкаю.

Рука сама собой опускается на живот, прижимаясь ладонью к мягкой плоскости под помятым льном. Я смотрю на Вейла.

Он смотрит на мою руку.

Потом на меня.

Снова на руку. На меня.

Мы оба не дышим. Только ветер шелестит в траве. Птица кричит на дубе над нами. Под холмом молодая рожь колышется ровными зелеными рядами — растет, тянется к солнцу, которое наконец-то соизволило светить.

— Элара… — мое имя едва слышным звуком слетает с его губ. — Когда у тебя в последний раз была кровь?

— Я не… не помню. — Ладонь прижимается плотнее. — Когда мы были в низинах? До того? Я… я не знаю! — я почти скулю. — Мы тогда постоянно были в разъездах.

— Это было почти два месяца назад…

Он смотрит на мой живот. Я вижу, как его лицо превращается в страну, ведущую войну с самой собой: границы смещаются, оборона возводится и рушится в один миг. Страх стягивает уголки его глаз. Я уже знаю, как выглядит его страх: челюсти плотно сжаты, плечи напряжены, словно перед ударом.

Но под этим страхом что-то другое рвется наружу. Что-то светлое и отчаянное, бьющееся под ребрами так же, как те крокусы пробивались сквозь иней.

Он открывает рот. Закрывает. Дыхание становится прерывистым, неровным.

И тут страх дает трещину.

Он не исчезает. Он просто… уступает. Позволяет этому новому, яркому чувству существовать рядом, а не вместо него. Глаза Вейла стекленеют. Челюсть расслабляется. И на его лице появляется выражение, которого я никогда прежде не видела: чистое, трепетное, испуганное благоговение.

Его рука замирает над моим животом.

— Можно?

Я киваю.

Ладонь ложится на мой живот. Широкая. Теплая. Дрожащая, несмотря на крепость всей руки. Он держит ее так, почти не дыша, устремив взгляд туда, где касается моего тела, будто прислушивается к чему-то слишком крошечному, чтобы услышать.

— Я ничего не чувствую, — шепчет он.

— Вейл… Он размером с зернышко, — говорю я. — Если там вообще что-то есть.

— Зернышко, — это слово он произносит с благоговейным трепетом. Он медленно, осторожно склоняется, пока его губы не прижимаются к моему животу сквозь лен. Поцелуй такой нежный, что я его почти не ощущаю, но он проникает куда-то так глубоко, что в глазах начинает щипать от слез. — Я не думал, что это возможно. — Дрожащий выдох мне в живот. — После стольких месяцев я думал… думал, что Смерть просто не способен на такое.

Пауза. Глоток воздуха. И тише:

— Но вот оно. Ты здесь, мое маленькое зернышко.

Моя рука находит его волосы. Я запускаю пальцы в черные кудри и прижимаю его к себе, к тому месту, где внутри жены Смерти, возможно, пускает корни нечто поразительное.

Над нами шелестит дуб. Под нами раскинулись поля в зелени и золоте. А между нами, на согретом солнцем одеяле, на холме, где ничто больше не гниет и все тянется к свету, начинается самое крошечное, самое пугающее и самое необыкновенное событие в мире.