Клоринда находилась в самом разгаре своих странностей и в расцвете своего могущества. Она осталась все той же рослой эксцентрической девушкой, скакавшей на наемной лошади по Парижу в поисках жениха, но девушка эта стала теперь женщиной с полной грудью и крепкими боками. Со степенным видом она совершала необычайные поступки. Давно лелеянная ею мечта осуществилась – Клоринда стала силой. Ее вечные путешествия в какие-то глухие кварталы; письма, которые она слала во все концы Франции и Италии; ее хождения к разным политическим деятелям, в дружбу к которым она втиралась; бестолковая сумятица и суета без всякой разумной цели – все это в конце концов сделало ее по-настоящему и неоспоримо влиятельной. Она и теперь еще могла во время серьезного разговора что-нибудь брякнуть, разболтаться о своих безумных проектах и экстравагантных затеях; она все еще таскала с собой перевязанный шнурками объемистый рваный портфель, прижимая его, точно ребенка, к груди с таким важным видом, что встречные улыбались, когда она проходила мимо в своих длинных замызганных юбках. И все-таки с ней советовались, ее боялись. Никто не мог бы сказать с уверенностью, откуда взялась ее власть; источники ее были так многочисленны, так отдаленны и так неприметны, что до них трудно было добраться. Рассказывали, правда, кое-что о ее прошлом, шепотом передавали разные анекдоты. Но в целом эта удивительная личность оставалась непонятной. Тут было все: расстроенное воображение, здравый смысл, которому она все-таки внимала и подчинялась, и прекрасное тело, в котором, быть может, заключался единственный секрет ее могущества. А впрочем, никому не было дела до изнанки ее успеха. Хватало того, что она царствовала, хоть и была царицей сумасбродной. И перед нею склонялись.

Для молодой женщины настала пора владычества. В своей туалетной комнате, где стояли тазы с грязной водой, она сосредоточила политику всех европейских дворов. Никому неведомыми путями она узнавала новости и получала подробные отчеты о делах других государств раньше всех посольств. У нее тоже был свой двор: банкиры, дипломаты и близкие друзья, приходившие к ней в надежде что-нибудь выспросить. Особенно ухаживали за нею банкиры. Одному из них она помогла заработать сразу целую сотню миллионов, поделившись с ним сведениями о смене кабинета в соседнем государстве. Она презирала политическую игру и в один присест выкладывала все известные ей пересуды дипломатов и международные сплетни исключительно ради удовольствия поболтать и похвастаться, что она, мол, надзирает сразу за Турином, Веной, Мадридом, Лондоном, Берлином и Петербургом. И вот потоком сообщались сведения о здоровье королей, об их любовницах, об их привычках, о политических деятелях каждой страны, о скандальных происшествиях самого крошечного немецкого герцогства. Государственных деятелей она определяла одной фразой; в разговоре, не смущаясь, перескакивала с севера на юг, небрежно скользя по королевствам, чувствуя себя при этом как дома, словно весь земной шар с его городами и народами лежал у нее в ящике с игрушками, где она по своему усмотрению может расставлять деревянных человечков и маленькие картонные домики. Когда, устав наконец от болтовни, Клоринда умолкала, она любила привычным движением щелкнуть пальцами, желая показать, что все это не стоит и такого ничтожного звука.

Сейчас в этой путанице своих многочисленных занятий она выделяла одно дело, безумно увлекавшее ее; она старалась даже не говорить о нем, хотя никак не могла все-таки удержаться от намеков. Ей нужна была Венеция. Великого итальянского министра она называла просто Кавур и роняла мимоходом: «Кавур не хотел, но я потребовала, и он сделал по-моему». По целым дням она запиралась в посольстве с кавалером Рускони. Впрочем, теперь «дела» ее ладились. И, довольная, откинув назад лицо с низким лбом античной богини, она, словно в припадке сомнамбулизма, роняла бессвязные обрывки фраз, недомолвки и намеки: о тайном свидании императора с политическим деятелем соседней страны; о проекте мирного договора, подробности которого еще обсуждались; о войне, которая начнется будущей весной. Бывали дни, когда она впадала в неистовство: у себя в спальне пинком ноги переворачивала стулья и чуть ли не била тазы в туалетной комнате. Она гневалась, как царица, обманутая дураками министрами и понимавшая, что дела ее царства идут все хуже и хуже. Трагически протягивая в сторону Италии голую прекрасную руку со сжатым кулаком, она твердила в такие дни: «О, будь я там, они не натворили бы подобных глупостей!»

Заботы высокой политики не мешали Клоринде одновременно хлопотать по другим делам, причем подчас она в них совершенно запутывалась. Часто ее заставали сидящей на кровати, с поникшей головой; огромный портфель был вывернут на одеяло; погрузив руки по локоть в гору бумаг, она плакала от злости, потому что никак не могла разобраться в этом бумажном хаосе. Иногда она подолгу искала пропавшую папку и вдруг находила ее где-нибудь за шкафом, под старыми ботинками или в грязном белье. Выходя из дому, чтобы покончить с каким-нибудь делом, она начинала по дороге два-три других предприятия. Ее затеи все более усложнялись, она жила среди постоянных волнений, отдаваясь вихрю событий и мыслей, углубляясь в загадочные сплетения удивительных, непостижимых козней. Вечером, после целого дня беготни по Парижу, она возвращалась домой с ноющими от высоких лестниц ногами и приносила в складках юбок неопределенные, едва уловимые запахи тех мест, где она побывала. Вряд ли кому могло прийти в голову, какие сделки заключала она в разных концах города. Когда ее спрашивали, она смеялась и говорила, что сама не помнит, что делала.

Как-то ей пришла в голову удивительная фантазия: обосноваться в отдельном кабинете одного известного ресторана на бульварах. Она говорила, что особняк на улице Колизея слишком отдален от всего; ей нужно иметь пристанище где-нибудь в центре. И она устроила себе деловую контору в ресторане. В течение двух месяцев она принимала там: лакеи, прислуживавшие ей, вводили к ней разных высокопоставленных лиц. Сюда, в ресторан, являлись сановники, посланники, министры. Ничуть не смущаясь, она предлагала им присесть на диван, продавленный пьяными завсегдатаями карнавалов. Сама она занимала столик, всегда накрытый скатертью, усыпанной крошками и заваленной бумагами. Она располагалась здесь лагерем, как генерал в походе. Однажды, почувствовав себя нехорошо, она преспокойно отправилась на чердак отдохнуть в клетушке старшего лакея, рослого брюнета, которому она разрешала целовать себя. Только поздно вечером, около полуночи, она соизволила вернуться домой.

Но несмотря на все это, Делестан был счастлив. Он, вероятно, ничего не знал о сумасбродствах жены. Она совсем покорила своего мужа и делала с ним что хотела, а тот не осмеливался и пикнуть. Характер Делестана предрасполагал его к рабству. Втайне он чувствовал себя отлично, отказавшись от своей воли: ему и в голову не приходило бунтовать. В дни близости, когда Клоринда допускала его к себе в спальню, он по утрам оказывал ей при одевании разные мелкие услуги: шарил по комнате под всеми стульями и столами, ища запропастившуюся туфлю, или перерывал в шкафу белье, чтобы отыскать ей целую рубашку. Он вполне довольствовался тем, что на людях сохранял величавый, довольный вид. Его почти уважали – так спокойно и с такой нежной заботливостью он отзывался о жене.

Клоринда, став полновластной хозяйкой, вдруг решила выписать из Турина свою мать. Она пожелала, чтобы графиня Бальби проводила отныне вместе с ней целые полгода. Ее вдруг обуял приступ дочерней любви. Она перевернула вверх дном целый этаж особняка, чтобы поселить старую даму как можно ближе к своей половине. Ей вздумалось даже пробить дверь из своей туалетной прямо в спальню матери. В присутствии Ругона она особенно – с итальянским пристрастием к преувеличенным нежностям – старалась выставить напоказ любовь к матери. Как это она могла жить так долго в разлуке с графиней: ведь до замужества она ни на шаг не отходила от матери! Она обвиняла себя в жестокосердии. Впрочем, это случилось не по ее вине: пришлось уступить уговорам, хотя она и поныне не понимает, почему это было необходимо. Однако Ругон глазом не моргнул в ответ на ее мятежные речи. Он больше не читал ей наставлений, не пытался превратить ее в изысканную парижскую даму. В былые времена, когда мучительное бездействие горячило его кровь и будило желания в теле этого скучавшего борца, Клоринда помогала заполнить пустоту его дней. Сейчас, в разгаре сражений, он совсем не думал о таких вещах; весь его небольшой запас чувственности съедали четырнадцать часов ежедневной работы. Он продолжал обращаться с нею нежно, но с оттенком пренебрежения, которое обычно выказывал женщинам. Все же время от времени Ругон навещал Клоринду, и в глазах его как будто бы загоралось пламя давней неутоленной страсти. Она по-прежнему оставалась его слабостью, была единственной женщиной, волновавшей его.

С тех пор как Ругон переехал в министерство и друзья его стали жаловаться, что прежние интимные вечера не удаются, Клоринда решила устраивать приемы для их клики у себя. Мало-помалу это вошло в привычку. Желая подчеркнуть, что эти собрания заменяют вечера на улице Марбёф, она назначила те же дни: воскресенье и четверг. Только на улице Колизея засиживались до часу ночи. Она принимала у себя в кабинетике, потому что ключи от большой гостиной Делестан всегда держал у себя, чтобы гости не пачкали мебель. Кабинет Клоринды был тесен, и приходилось раскрывать настежь двери в спальню и в туалетную комнату. Обычно все сидели, битком набившись в спальне, посреди валявшихся повсюду женских тряпок.

Главной заботой Клоринды по четвергам и воскресеньям было вернуться к себе пораньше, наспех пообедать и приготовиться к приему гостей. Однако как она ни старалась, но дважды совсем позабыла о приеме и по возвращении домой после полуночи была совершенно ошеломлена, застав у себя в спальне кучу народа. Как-то в четверг, в последних числах мая, Клоринда, вопреки обыкновению, вернулась домой около пяти часов. В этот день она вышла пешком и попала под ливень на площади Согласия, поскупившись заплатить извозчику тридцать су, чтобы проехать через Елисейские Поля. Она насквозь промокла и сразу же прошла в туалетную комнату. Горничная Антония раздела ее, дожевывая кусок хлеба с вареньем и потешаясь над тем, что мокрые юбки «намочили на паркет».

– Там какой-то господин, – сказала наконец горничная, усаживаясь на пол, чтобы стащить с нее ботинки. – Он ждет уже целый час.

Клоринда спросила, кто он такой. Сидя на полу, ее смуглая непричесанная горничная в засаленном платье объяснила, поблескивая белыми зубами: «Какой-то толстый господин, бледный, суровый с виду».

– Ах да! Это ведь Рейтлингер, банкир! – воскликнула молодая женщина. – Помню, помню; он должен был прийти в четыре часа… Ну ладно, пусть подождет… Ты мне приготовишь ванну?

Она спокойно улеглась в ванну, стоявшую за занавеской в глубине комнаты. В ванне она прочла письма, пришедшие в ее отсутствие. Прошло добрых полчаса. Вышедшая на несколько минут Антония явилась снова и зашептала:

– Этот господин видел, как вы пришли. Ему очень хочется поговорить с вами.

– Ох, я и забыла про барона! – сказала Клоринда, вставая во весь рост в ванне. – Одень меня.

Однако сегодня за одеванием ее одолели необычайные причуды. Обычно она вовсе не следила за собой, но иногда с ней случались приступы настоящего поклонения своему телу. Тогда она пускалась во всякие ухищрения и, стоя голая перед зеркалом, заставляла натирать себя разными мазями, бальзамами и известными одной ей ароматическими маслами, раздобытыми, по ее словам, одним из друзей, итальянским дипломатом, в Константинополе, у торговца, поставлявшего благовония в сераль. Пока Антония ее растирала, она стояла неподвижно, как статуя. От этих снадобий ее кожа должна была стать белой, гладкой и неразрушимой, словно мрамор. Было у нее какое-то особенное масло, имевшее чудесное свойство вмиг стирать любую морщинку; она всегда сама отсчитывала несколько капель его на фланелевую тряпочку. После растираний она занялась уходом за своими руками и ногами. Она могла целые сутки любоваться собой. Но все-таки через час, когда Антония подавала ей рубашку и нижнюю юбку, она вдруг спохватилась:

– А барон-то! Ну что ж делать, пусть войдет! Неужто он не знает, что такое женщина.

Рейтлингер уже больше двух часов терпеливо сидел у нее в кабинете. Бледный, холодный, высоконравственный банкир, обладавший одним из самых крупных состояний в Европе, с некоторого времени два-три раза в неделю, сложив руки на коленях, часами высиживал в ожидании Клоринды. Он даже несколько раз принимал ее у себя в доме, где все было полно леденящего, стыдливого ригоризма и где развязность Клоринды приводила в ужас лакеев.

– Здравствуйте, барон! – закричала она. – Меня причесывают; не смотрите!

Она сидела полуголая, в сползающей с плеч рубашке. Барон выдавил на бледных губах снисходительную улыбку. Он очень вежливо поклонился и остался стоять, глядя на нее холодными, ясными глазами.

– Вы за новостями, да?.. У меня есть для вас кое-что.

Она поднялась и отослала Антонию, оставившую гребень у нее в волосах. Клоринда, очевидно, боялась, как бы ее все-таки не подслушали, и поэтому, положив руку на плечо банкира, привстав на цыпочки, стала шептать ему на ухо. Слушая, банкир уставился глазами на грудь, близко придвинутую к нему, но, наверное, ничего не видел и только быстро кивал в ответ на ее слова.

– Вот! – закончила она громко. – Теперь можете действовать.

Он взял ее за руку и притянул к себе, расспрашивая о подробностях. Он не мог бы держаться непринужденней со своим конторщиком. Уходя, он пригласил ее к себе на завтра обедать: жена, мол, соскучилась по ней. Клоринда проводила его до двери, но вдруг вспыхнула и закричала, закрывая грудь руками:

– Господи, в каком я виде!

И она набросилась на Антонию. Эта девка никогда не кончит ее одевать! Клоринда еле позволила себя причесать и заявила, что теперь не может засиживаться за туалетом. Несмотря на теплую погоду, она пожелала надеть длинное черное бархатное платье, свободное, как халат, стянутое у талии красным шелковым шнуром. Уже два раза приходили докладывать, что обед подан. Но, проходя через спальню, Клоринда вдруг обнаружила там троих мужчин, о присутствии которых никто не подозревал. То были политические эмигранты – Брамбилла, Стадерино и Вискарди. Она ничуть не удивилась при виде их.

– Вы давно меня ждете? – спросила она.

– Да, – ответили они, медленно наклоняя голову.

Явившись раньше банкира, эти загадочные личности сидели, не производя ни малейшего шума: политические невзгоды научили их быть молчаливыми и осмотрительными. Усевшись рядком на софе, они развалились на ней в одинаковой позе; все трое сосали толстые потухшие сигары. Теперь они встали и окружили Клоринду. Началось быстрое, вполголоса лопотание по-итальянски. Клоринда, видимо, отдавала распоряжения. Один из них делал шифрованные заметки в своей записной книжке; двое других, взволнованные всем услышанным, издавали восклицания, прикрывая рот руками в перчатках. Потом все трое удалились гуськом с непроницаемым видом.

В тот четверг вечером имело место важное совещание нескольких министров из-за какого-то разногласия по вопросам путей сообщения. Уезжая после обеда, Делестан предупредил Клоринду, что привезет с собою Ругона; она сделала гримасу, словно вовсе не желая его видеть. Ссоры между ними пока не было, но она держала себя со все возрастающей холодностью.

Первыми около девяти часов явились Кан и Бежюэн; вслед за ними пришла госпожа Коррер. Они застали Клоринду в спальне; расположившись на софе, она жаловалась на одну из тех удивительных, никому неведомых болезней, которые с ней по временам приключались. На этот раз она, должно быть, проглотила с каким-нибудь питьем муху и чувствует, что муха летает у нее в самом желудке. Закутанная в просторное одеяние из черного бархата, разлегшись на подушках, с бледным лицом и обнаженными руками, она была царственно прекрасна и походила на статуи, которые дремлют полулежа у подножия памятника. Возле нее Луиджи Поццо тихонько перебирал струны гитары; он оставил теперь живопись ради музыки.

– Вы присядете, да? – проговорила она. – Вы меня извините. В меня что-то забралось, не знаю как…

Поццо наигрывал на гитаре и тихонько напевал, погрузившись в сладостные мечтания.

Госпожа Коррер подкатила свое кресло поближе к Клоринде. Кан и Бежюэн наконец нашли для себя незанятые стулья. Присесть в комнате было не так-то просто, потому что на всех сиденьях валялись юбки. Полковнику Жоблену и его сыну Огюсту, пришедшим на пять минут позже, пришлось стоять.

– Малыш, – сказала Клоринда Огюсту, которому она, несмотря на его семнадцать лет, говорила «ты», – принеси сюда два стула из туалетной комнаты.

Речь шла о венских стульях, с которых сошел лак от мокрого белья, постоянно висевшего на спинках. Комнату освещала единственная лампа, прикрытая розовой вырезной бумагой; другая лампа стояла в туалетной комнате, третья – в кабинете. Через широко открытые двери виднелась сумеречная глубина других комнат, где, видимо, горели ночники. В спальне, когда-то сиреневой, а теперь грязно-серой, стоял полумрак, в ней словно пар висел, с трудом можно было различить обтрепанные углы кресел, пыль, осевшую на мебели, и большое чернильное пятно, красовавшееся на середине ковра, вероятно от упавшей чернильницы, забрызгавшей и паркет вокруг. В углу стояла кровать с задернутым пологом, скрывавшим неприбранную постель. Полутьма была насыщена крепким ароматом, точно все флаконы туалетной комнаты остались незакрытыми. Клоринда даже в жаркие дни упрямо не разрешала открывать окон.

– Как у вас хорошо пахнет, – заметила госпожа Коррер, желая сказать любезность.

– Это от меня, – наивно пояснила молодая женщина.

Она рассказала об эссенциях, полученных ею от поставщика благовоний для султанских жен, и поднесла обнаженную руку к носу госпожи Коррер. Черное бархатное платье слегка распахнулось, открывая ножки в маленьких красных туфлях. Поццо, опьяненный одуряющими благоуханиями, исходившими от Клоринды, чуть-чуть перебирал струны своей гитары.

И все-таки через несколько минут разговор неизбежным образом перешел на Ругона, как это и случалось каждый четверг и каждое воскресенье. Клика собиралась исключительно для того, чтобы снова поговорить на эту неистощимую тему, чтобы излить глухую, все растущую злобу в бесконечных нападках на Ругона.

Клоринде не приходилось даже их подстрекать. Они являлись всё с новыми жалобами, недовольные, раздраженные, озлобленные всем, что Ругон для них делал, терзаемые черной лихорадкой неблагодарности.

– Видели вы сегодня толстяка? – спросил полковник.

Ругон перестал уже быть «великим человеком».

– Нет, – ответила Клоринда, – но мы, должно быть, увидим его попозже. Муж все собирается привезти его ко мне.

– Я был сегодня в одном кафе, где его разбирали по косточкам, – проговорил полковник после недолгого молчания. – Уверяют, что он висит на волоске, что ему не продержаться и двух месяцев.

Кан сказал, презрительно отмахнувшись рукой:

– Я не поручился бы и за три недели. Ругон, собственно, не подходит для такого поста: он слишком любит власть. Он упоен ею и рубит сплеча направо и налево, он управляет палкой, его жестокость возмущает всех… За пять месяцев он натворил чудовищных дел…

– Да-да, – перебил полковник, – он нарушает законы, учиняет всякие несправедливости и нелепости. Он зарывается, да – зарывается!

Госпожа Коррер, ни слова не говоря, пошевелила пальцами в воздухе, показывая, что в голове у Ругона неладно.

– Вы правы, – подхватил Кан, заметив ее движение. – У него голова не в порядке!

Все смотрели на Бежюэна; тот счел себя обязанным вставить словечко и пробормотал:

– Он человек не умный; вовсе не умный!

Откинув голову на подушки, Клоринда не вмешивалась в разговор и рассматривала на потолке светлый круг от лампы. Когда они замолчали, она промолвила в свою очередь, чтобы их подзадорить:

– Конечно, он злоупотребляет властью; но по его словам, все то, в чем его обвиняют, делается им с единственной целью – угодить друзьям. Я с ним об этом говорила. Услуги, оказанные вам…

– Это нам-то! Нам! – яростно завопили сразу все четверо.

Они говорили все вместе, но, чтобы доказать свою правоту, Кан старался перекричать всех.

– Услуги, оказанные Ругоном! Хороша шуточка!.. Мне пришлось ждать концессии два года. Это меня разорило. За это время выгодное дело стало никудышным… Если он так обо мне печется, то почему же он мне не поможет? Я просил его добиться у императора позволения соединить мою компанию с компанией Западной железной дороги. Он ответил, что следует подождать… Услуги Ругона, вот как! Хотел бы я на них посмотреть! Он никогда ничего для нас не делал и ничего больше не в состоянии сделать!

– А я-то, я-то? – подхватил полковник, движением руки обрывая госпожу Коррер. – Вы думаете, я ему чем-нибудь обязан? Может быть, он говорит о командорском кресте, обещанном мне пять лет тому назад!.. Правда, он взял Огюста к себе на службу, но сейчас я готов локти кусать с досады. Если бы я пустил Огюста по промышленной части, он получал бы теперь вдвое больше… Ругон, скотина этакая, объявил мне вчера, что не может дать Огюсту прибавки раньше чем через полтора года. Вот как он губит свою репутацию ради друзей!

Госпоже Коррер удалось наконец вставить слово. Она наклонилась к Клоринде.

– Скажите, он обо мне не говорил? Никогда мне от него ничего не доставалось. Его благодеяний я до сих пор и не нюхала. Он и сам этого сказать не посмеет, а если бы я захотела рассказать… Не спорю, я хлопотала у него за многих дам, моих приятельниц: я люблю услужить. Но вот что я приметила: все, что он ни выхлопочет, приводит к худу. Похоже, что его милости приносят несчастье. Взять хотя бы мою бедную Эрмини Бийкок, бывшую воспитанницу из Сен-Дени, соблазненную офицером. Ругон выхлопотал ей приданое; и вот Эрмини прибегает сегодня утром и рассказывает, какая случилась беда. С ее замужеством ничего не выходит, офицер проел ее приданое и удрал… Понимаете, другим – все, а мне – ничего. Недавно вернувшись из Кулонжа, куда я ездила за наследством, я пошла рассказать Ругону о проделках госпожи Мартино. Мне хотелось при разделе получить дом, где я родилась, а эта женщина устроила так, что дом достанется ей… Знаете, что Ругон ответил? Он три раза повторил, что не хочет больше впутываться в это грязное дело.

Тем временем зашевелился и Бежюэн.

– Я, как и вы, сударыня, – промямлил он, заикаясь, – я никогда у него ничего не просил, никогда! Все, что он, может быть, и делал, шло помимо меня, помимо моего ведома. Пользуясь тем, что ты не говоришь ничего, он прибирает тебя к рукам, именно прибирает к рукам…

Он бессвязно лепетал еще что-то. Все четверо кивали. Затем Кан торжественно объявил:

– Дело, видите ли, вот в чем. Ругон – человек неблагодарный. Помните, сколько мы носились по парижским мостовым, проталкивая его в министры? Ведь мы так хлопотали, что почти забывали есть и пить! С тех пор он у нас в долгу; всей его жизни не хватит, чтобы оплатить этот долг. Черт подери! А теперь он тяготится своими обязательствами и отступается от нас. Этого следовало ожидать.

– Да, да, он нам обязан всем! – кричали остальные. – Нечего сказать, хорошо он с нами расплачивается!

Несколько минут они громили Ругона, исчисляя свои собственные жертвы; стоило одному замолчать, как другой вспоминал какую-нибудь убийственную подробность. Вдруг полковник хватился своего сына Огюста: молодого человека не оказалось в спальне. Из туалетной комнаты слышались странные звуки, словно там тихонько плескались. Полковник поспешил туда и застал любопытного Огюста у ванны с водой. Антония забыла про нее. Поверх воды плавали кружочки лимона, которыми Клоринда натирала ногти. Огюст окунал пальцы в воду и нюхал их с чувственным любопытством школьника.

– Мальчишка невыносим, – сказала вполголоса Клоринда. – Всюду суется.

– Ах, бог мой, – тихо продолжала госпожа Коррер, очевидно только и ожидавшая, чтобы полковник ушел, – ведь Ругону главным образом не хватает одного, а именно – такта. Между нами говоря – пока полковника нашего нет, – ведь Ругон сделал большую ошибку, взяв к себе в министерство этого молодого человека, не посчитавшись с формальностями. Друзьям таких услуг не оказывают. Этим только подрывают к себе уважение.

Но Клоринда перебила ее и шепнула:

– Милая, пойдите и посмотрите, что они там делают.

Кан улыбнулся. Когда госпожа Коррер вышла, он в свою очередь сказал, понизив голос:

– Она неподражаема!.. Конечно, Ругон был чересчур добр к полковнику, но и ей, сказать по правде, нечего жаловаться. Ругон совершенно скомпрометировал себя из-за нее в этой отвратительной истории с Мартино. Он доказал свою полную безнравственность. Нельзя же убивать человека в угоду старой приятельнице, не так ли?

Он встал и прошелся тихими шагами по комнате. Потом отправился в прихожую взять портсигар из кармана пальто. Полковник и госпожа Коррер возвратились.

– Ага! Кан уже улизнул, – сказал полковник. И заговорил без всякого перехода: – У нас, конечно, есть основания накидываться на Ругона, но Кану, думается мне, лучше бы помолчать. Что до меня, то я терпеть не могу неблагодарных людей. При нем я не хотел говорить, но в том кафе, где я был сегодня, рассказывали, что Ругон свалится из-за того, что связал свое имя с такой дутой аферой, как железная дорога из Ниора в Анжер. Нельзя же делать такие промахи! А наш глупый толстяк забавляется там хлопушками и произносит длинные речи, позволяя себе в них ссылаться на императора! Да-да, дорогие друзья! Из-за Кана мы с вами сели в лужу. Вы согласны со мной, Бежюэн?

Бежюэн одобрительно кивнул, хотя он только что выразил полное согласие с мнением госпожи Коррер и Кана. Клоринда, как и прежде, лежала, закинув голову, с широко раскрытыми глазами и развлекалась тем, что теребила в зубах кисточку пояска, – тихонько, словно щекотки ради, водила этой кисточкой по лицу и молчаливо посмеивалась.

– Ш-ш! – предупредила она.

Кан вошел, обкусывая кончик сигары. Он зажег ее, выпустил несколько больших клубов дыма – в спальне Клоринды разрешалось курить – и, заканчивая начатый разговор, произнес:

– Одним словом, если Ругон говорит, что из-за нас положение его пошатнулось, то я, со своей стороны, утверждаю: нет, это он вконец скомпрометировал нас своим покровительством!.. Он подталкивает людей так грубо, что они расшибают себе нос об стену… У Ругона кулаки, что впору убить быка, и тем не менее он снова валится на землю. Покорнейше благодарю! У меня вовсе нет охоты поднимать его во второй раз! Если человек не умеет пользоваться своим влиянием, значит у него в голове туман. Он сам нас компрометирует, понимаете? Он компрометирует нас! Что касается меня, то, право, на мне и так лежит большая ответственность. Я отступлюсь от него.

Он запнулся, спал с голоса, а полковник и госпожа Коррер опустили глаза с явною целью увильнуть от необходимости высказаться так же ясно. Ругон как-никак министр, а для того чтобы его покинуть, надо сначала опереться на какую-нибудь другую силу.

– Будто, кроме толстяка, на свете и нет никого, – небрежно заметила Клоринда.

Они посмотрели на нее, выжидая чего-нибудь более определенного. Но она сделала рукой знак, как бы приглашавший их немного повременить. Безмолвное обещание какого-то нового покровительства, благодаря которому на них дождем польются благодеяния, было в конце концов главной причиной усердных посещений ими четвергов и воскресений Клоринды. Они чуяли, что в этой комнате, напоенной крепкими ароматами, пахнет близкой победой. Полагая, что Ругон уже полностью использован для удовлетворения их первых желаний, они поджидали пришествия новой силы, способной выполнить новые желания, умножавшиеся и разраставшиеся без конца.

Но вот Клоринда приподнялась с подушек. Опершись на подлокотник, она вдруг нагнулась к Поццо и с громким смехом стала дуть ему за воротник, как бы в приступе какого-то счастливого безумия. Когда она бывала очень довольна, с нею случались припадки такого ребяческого веселья. Поццо, не отнимая руки от струн гитары, поднял голову, сверкнув прекрасными зубами; итальянец ежился от этой ласки, как от щекотки, а молодая женщина смеялась все громче и все дула ему за воротник, желая заставить его просить пощады. Потом, отчитав его по-итальянски, она сказала, повернувшись к госпоже Коррер:

– Пусть он споет, правда? Если он споет, я больше не буду дуть и оставлю его в покое… Он сочинил прелестную песенку.

Тогда все стали просить его спеть. Поццо снова стал перебирать струны и, не сводя глаз с Клоринды, запел. То было какое-то страстное воркование, которому вторили легкие, негромкие звуки гитары; итальянских слов нельзя было разобрать среди постоянных тремоло и вздохов; последнюю строфу, в которой явно говорилось о любовных мучениях, Поццо пропел скорбным голосом, но губы его улыбались, и на лице выражение отчаяния смешалось с восторгом.

Когда он кончил, ему много хлопали. Почему бы ему не издать эти прелестные вещицы? Положение дипломата вряд ли может служить здесь препятствием.

– Я знавал одного капитана, который сочинил комическую оперу, – сказал полковник Жоблен. – И за это в полку его никто не посмел осудить.

– Да, но в дипломатии… – вздохнула госпожа Коррер, покачав головой.

– Нет! Я думаю, вы ошибаетесь, – заявил Кан. – Дипломаты тоже люди. Среди них многие занимаются изящными искусствами.

Клоринда слегка толкнула итальянца ногою в бок и вполголоса отдала ему приказание. Он поднялся с места и положил гитару на кучу платья. Через пять минут он вернулся; Антония внесла за ним поднос со стаканами и графином; сам он держал в руках сахарницу, не уместившуюся на подносе. У Клоринды никогда не пили ничего, кроме воды с сахаром; близкие друзья дома, желая доставить ей удовольствие, пили просто чистую воду.

– Что там такое? – спросила она, повернувшись лицом к туалетной комнате, где скрипнула дверь. И, словно опомнившись, воскликнула: – Ах да – это мама!.. Она спала…

И действительно, вошла графиня Бальби, закутанная в черный шерстяной капот. Она повязала голову куском кружев, концы их спускались ей на шею. Фламинио, высокий лакей с длинной бородой и с лицом разбойника, поддерживал ее сзади, вернее, чуть ли не нес на руках. Она как-то мало постарела; с ее белого лица не сходила все та же улыбка бывшей царицы красоты.

– Постой, мама! – сказала Клоринда. – Я тебе уступлю софу, а сама лягу на кровать… Я неважно себя чувствую. В меня забралась какая-то нечисть… Вот, опять начинает кусать.

Произвели переселение. Поццо и госпожа Коррер помогли молодой женщине перейти на кровать; но предварительно пришлось поправить постель, взбить подушки. Тем временем графиня Бальби улеглась на софе. Позади нее стал черный безмолвный Фламинио и грозно оглядывал всех присутствующих.

– Ничего, что я лягу, да? – спрашивала молодая женщина. – Мне гораздо легче, когда я лежу… Я вас не гоню, во всяком случае. Оставайтесь.

Она легла, опершись локтем на подушку; на белой постели широкие складки ее черного платья растекались лужей чернил. Впрочем, никто не думал уходить. Госпожа Коррер вполголоса толковала с Поццо о прекрасных формах Клоринды, которую они вместе укладывали в кровать.

Кан, Бежюэн и полковник поздоровались с графиней. Она с улыбкой наклонила голову. По временам, не оборачиваясь, она произносила нежным голосом:

– Фламинио!

Высокий лакей сразу же понимал – и то поднимал упавшую подушку, то подвигал табурет или же со свирепым видом разбойника во фраке вынимал из кармана флакончик духов.

За это время с Огюстом приключилась беда. Он бродил, рассматривая дамские тряпки, валявшиеся где попало по всем комнатам. Потом начал скучать; ему пришло в голову пить воду с сахаром стакан за стаканом. Клоринда некоторое время смотрела на него, наблюдая, как пустеет ее сахарница. Наконец, изо всех сил мешая ложкой, он разбил стакан.

– Ведь это сахар! Он кладет чересчур много сахара! – закричала Клоринда.

– Болван! – сказал полковник. – Не может выпить просто воды… Пей утром и вечером по большому стакану. Отличное средство от всех болезней.

По счастью, пришел Бушар. Он явился довольно поздно, в одиннадцатом часу, потому что был на обеде. Он, видимо, удивился, не застав здесь жены.

– Господин д’Эскорайль взялся ее к вам привезти, – сказал он, – а я обещал по пути домой заехать за ней.

Через полчаса действительно прибыла госпожа Бушар в сопровождении д’Эскорайля и Ла Рукета.

Целый год молодой маркиз был в ссоре с хорошенькой блондинкой, но теперь они помирились. Их связь обратилась в привычку; они вдруг сходились на неделю и при встрече не могли удержаться, чтобы не ущипнуть друг друга или не поцеловаться за дверями. Это выходило само собой, естественно, вместе с новой вспышкой желания. По дороге к Делестанам им случайно подвернулся Ла Рукет. И тогда все втроем, в открытой коляске, громко смеясь и отпуская вольные шуточки, они отправились кататься в Булонский лес. Д’Эскорайлю показалось даже, что, обнимая госпожу Бушар, он почувствовал один раз руку депутата на ее талии. Они вошли, принеся с собой бурное веселье, свежесть темных аллей и таинственность сонной листвы, еще недавно заглушавшей их смех и шутки.

– Мы сейчас были около озера, – сказал Ла Рyкет. – Честное слово, они меня портят… Я спокойно ехал домой, чтобы взяться за работу.

Он теперь вдруг остепенился. На последней сессии Ла Рукет, после целого месяца подготовки, произнес в палате речь о погашении государственного долга. С тех пор он держал себя строго, как женатый, точно на трибуне он похоронил свою холостую жизнь. Кан отвел его вглубь комнаты и проговорил вполголоса:

– Кстати, ведь у вас хорошие отношения с де Марси…

Разговор стих, они зашептались. Тем временем хорошенькая госпожа Бушар, поздоровавшись с графиней, уселась у кровати и, взяв за руку Клоринду, своим нежным голоском высказала ей горячее участие. Бушар стоял важно и чинно. Но потом, среди негромкого общего разговора, вдруг воскликнул:

– Я вам не рассказывал?.. Хорош наш толстяк!

Прежде чем изложить, в чем дело, он, подобно всем остальным, начал горько жаловаться на Ругона. Его ни о чем нельзя попросить; он становится невежлив, а Бушар ставил вежливость выше всего. Затем, когда у него осведомились, что такое сделал Ругон, он наконец объяснился:

– Не люблю несправедливости… Дело касается одного чиновника моего отделения, Жоржа Дюшена; вы его знаете, вы его видели у меня. Мальчик заслуживает всяческого поощрения. Он у нас вроде сына. Жена очень любит его, потому что он ей земляк. Недавно мы порешили провести Дюшена в помощники начальника отделения. Мысль была моя, но ты ведь тоже ее одобрила, не так ли, Адель?

Госпожа Бушар со смущенным видом еще ниже наклонилась к Клоринде: она чувствовала, что д’Эскорайль пристально смотрит на нее, и старалась избежать его взгляда.

– Ну вот! – продолжал начальник отделения. – Послушайте же, как толстяк отнесся к моей просьбе! Он долго смотрел на меня, ни слова не говоря, – знаете, с этаким обидным выражением, – а потом отказал наотрез. Так как я возобновил свою попытку, он сказал улыбаясь: «Господин Бушар, не настаивайте; мне это очень неприятно; на то существуют важные причины…» Больше от него ничего нельзя было добиться. Он отлично понял, что я взбешен, потому что попросил даже передать привет моей жене… Не так ли, Адель?

У госпожи Бушар только что произошло очень резкое объяснение с д’Эскорайлем по поводу Жоржа Дюшена. Поэтому она сочла за благо произнести капризным тоном:

– Подумаешь! Пусть господин Дюшен подождет… Что в нем такого интересного?

Но муж упрямился:

– Нет-нет, он заслуживает места помощника, и он им будет! Я ни перед чем не остановлюсь. Надо быть справедливым!

Пришлось его успокаивать. Клоринда была рассеянна: она старалась разобрать, о чем говорили Кан и Ла Рукет, нашедшие себе прибежище у ее кровати. Кан осторожно разъяснял свое положение. Задуманное им крупное предприятие с постройкой железной дороги из Ниора в Анжер грозило крахом. За акции, еще до первого удара киркой, платили на бирже на восемьдесят франков выше цены. Прикрываясь своей пресловутой английской компанией, Кан пустился в отчаянные спекуляции. И теперь надвигалось неизбежное банкротство, если только его не поддержит какая-нибудь могущественная рука.

– В свое время, – шептал Кан, – Марси предлагал мне переуступить мое дело Западной компании. Я готов начать переговоры. Необходимо лишь получить разрешение…

Клоринда незаметным движением подозвала их к себе. Склонившись над кроватью, они долго беседовали с ней. Марси не злопамятен. Она с ним переговорит. Она предложит ему миллион, который он требовал в прошлом году за поддержку просьбы о концессии. Он в качестве председателя Законодательного корпуса легко добьется необходимого разрешения.

– Видите ли, для успеха такого рода дел Марси незаменим, – сказала она с улыбкой. – Если их устраивать без него, в конце концов все равно приходится обращаться к нему и просить, чтобы он поправил дело.

Теперь в комнате все говорили зараз и очень громко. Госпожа Коррер объясняла госпоже Бушар, что у нее теперь одно желание: умереть в Кулонже, у себя, в своем собственном доме. Она с умилением вспоминала родные места: уж она заставит госпожу Мартино возвратить ей этот дом, полный для нее воспоминаний детства. И вот роковым образом разговор опять вернулся к Ругону. Д’Эскорайль рассказал, что его родители, узнав о злоупотреблениях Ругона, распалились гневом и порекомендовали своему сыну возвратиться в Государственный совет и совершенно порвать с министром. Полковник пожаловался, что толстяк наотрез отказался хлопотать о должности в императорских дворцах; даже Бежюэн сетовал, что его величество не заехал к нему на хрустальный завод в Сен-Флоран во время последней поездки в Бурж, хотя Ругон твердо обещал ему добиться этой милости. Среди всей этой словесной бури графиня Бальби, лежа на софе, улыбалась, разглядывая свои еще пухленькие ручки, и тихо произносила:

– Фламинио!

И высоченный детина вынимал из жилетного кармана крошечную черепаховую коробочку с мятными пастилками, которые графиня съедала с кошачьими ужимками старой лакомки.

Делестан вернулся домой около полуночи. Когда увидели, что он поднимает портьеру кабинета, наступило гробовое молчание, все шеи вытянулись. Но портьера опустилась, и больше никто не появился. Прошло несколько секунд ожидания, и послышались возгласы:

– Вы одни?

– Вы не привезли его с собой?

– Вы, наверное, потеряли толстяка дорогой?

Все с облегчением вздохнули. Делестан объяснил, что Ругон очень устал и простился с ним на углу улицы Марбёф.

– И хорошо сделал, – сказала Клоринда, вытянувшись поудобнее на кровати. – Он не очень приятен!

Это послужило сигналом к новому взрыву жалоб и обвинений. Делестан возражал, пытаясь вставить: «Позвольте! Позвольте!» – так как он обычно старался показать, что стоит за Ругона. Когда ему дали возможность говорить, он начал спокойным, рассудительным тоном:

– Нет сомнения, Ругон мог бы поступать лучше в отношении иных своих друзей. Однако же нельзя отрицать, он человек очень умный… Что касается меня, то я буду век ему благодарен…

– Благодарен? За что? – раздраженно закричал Кан.

– За все то, что он сделал…

Его яростно перебили. Ругон для него никогда ничего не делал. Откуда он взял, что Ругон что-нибудь сделал?

– Вы меня удивляете! – сказал полковник. – Нельзя быть до такой степени скромным!.. Мой дорогой друг, вы не нуждаетесь ни в ком. Черт возьми! Вы добились положения своими собственными силами.

Все пустились прославлять достоинства Делестана. Его образцовая шамадская ферма – это нечто из ряда вон выходящее; она служит отличным доказательством его способностей как администратора и по-настоящему одаренного государственного деятеля. У него зоркий взгляд, тонкий ум, он действует решительно и не грубо. К тому же император отличал его с самого начала. Он ведь почти во всем разделяет взгляды его величества.

– Оставьте, – заявил Кан, – это вы поддерживаете Ругона, а не он вас. Если бы вы не были его другом, если бы вы не поддерживали его в совете, он слетел бы уже две недели тому назад.

Делестан продолжал все-таки спорить. Разумеется, он не первый встречный, но и другим приходится воздавать должное. Как раз сегодня у министра юстиции, при разборе очень запутанного вопроса, касающегося путей сообщения, Ругон выказал исключительную прозорливость.

– Ну конечно, пронырливость хитрого стряпчего, – буркнул Ла Рукет с презрительным видом.

Клоринда до сих пор не разомкнула рта. Все взгляды обратились к ней в чаянии слова, которого ожидал каждый из них. Она шевельнула головой на подушке, словно для того, чтобы почесать затылок, и сказала, имея в виду своего мужа, но не называя его:

– Да, побраните его… Его придется побить, иначе его никак не заставишь занять подобающее ему место.

– Должность министра земледелия и торговли довольно второстепенная, – заметил Кан, желая разом покончить дело.

Он коснулся больного места Клоринды; ей было обидно, что ее мужа, по ее выражению, «засунули» в какое-то плохонькое министерство. Она неожиданно приподнялась на кровати и произнесла долгожданные слова:

– Ну что ж, он будет министром внутренних дел, если мы пожелаем!

Делестан хотел что-то сказать, но все вскочили с мест и с возгласами восхищения окружили его. Мало-помалу он признал себя побежденным. На щеках у него появилась краска; по всему его прекрасному лицу разлилась радость. Госпожа Коррер и госпожа Бушар вполголоса восхищались его красотой, особенно же вторая, страстно поглядывавшая на его голый череп с нередким у женщин извращенным пристрастием к лысым мужчинам. Кан, полковник и остальные своими взглядами, жестами и восклицаниями старались выразить, как высоко они ценят его ум. Разбиваясь в лепешку перед самым глупым из всей клики, каждый из них в его лице восторгался самим собой. Такой властелин будет по крайней мере послушен и, конечно, не подведет. Они могли без всякого вреда, не опасаясь никаких громов, сделать его своим богом.

– Вы его утомляете, – заметила нежным голоском хорошенькая госпожа Бушар.

Ах, они утомили его! Начались всеобщие соболезнования. Действительно, он побледнел, глаза у него слипаются. Подумать только, он трудился с пяти часов утра! Для здоровья нет ничего вреднее умственной работы! Они по-дружески настаивали, чтобы он отправился спать. Он кротко повиновался и ушел, поцеловав жену в лоб.

– Фламинио! – пробормотала графиня, которой тоже захотелось спать.

Она прошла через комнату, опираясь на руку слуги, и каждому помахала ручкой… Слышно было, как Фламинио ругнулся в туалетной комнате, потому что там погасла лампа.

Был час ночи. Все собрались уходить. Клоринда уверяла, что ей не хочется спать, что они могут еще посидеть. Но никто больше не присел. Лампа в кабинете Клоринды тоже погасла; сильно запахло керосином. Пришлось в потемках разыскивать вещи: веер, трость полковника, шляпу госпожи Бушар. Клоринда преспокойно лежала, не позволив госпоже Коррер позвать Антонию – горничная ложилась в одиннадцать. Наконец стали уходить; полковник вдруг хватился Огюста; оказалось, что молодой человек заснул на диванчике в кабинете Клоринды, положив под голову платье, свернутое в комок. Его побранили за то, что он не присмотрел за лампой. На лестнице чуть трепетал прикрученный газовый рожок; госпожа Бушар неожиданно вскрикнула в темноте: она объяснила, что, мол, у нее подвернулась нога. Когда все, держась за перила, осторожно спускались вниз, из комнаты Клоринды, где еще мешкал Поццо, донесся громкий смех. Она, наверное, опять дула ему за воротник.

Они собирались так каждый четверг, каждое воскресенье. В городе ходили слухи, что у мадам Делестан свой политический салон, где высказываются очень либерально и громят единовластное управление Ругона. Теперь идеалом клики стала гуманная империя, понемногу все более расширяющая круг общественных свобод. Полковник в часы досуга сочинял устав рабочих ассоциаций. Бежюэн собирался выстроить целый город вокруг своего хрустального завода в Сен-Флоране; Кан часами толковал Делестану о роли Бонапартов в демократизации современного общества. Каждое мероприятие Ругона вызывало у них негодующие протесты и патриотические вопли о Франции, погибающей от руки подобного человека. Однажды Делестан назвал императора единственным республиканцем нашего времени. Клика держала себя как религиозная секта, несущая всем спасение. Теперь во имя блага страны они открыто готовили ниспровержение толстяка.

Однако Клоринда не спешила. Она часами валялась по диванам в своих комнатах, рассеянно глядела в пространство и старательно изучала потолок. Когда все кричали вокруг нее, стуча ногами от нетерпения, она оставалась спокойной и безмолвной и только ленивым взглядом призывала их к благоразумию. Она теперь реже выходила и забавлялась вместе с горничной переодеванием в мужское платье – очевидно, для того, чтобы как-нибудь убить время. Ее вдруг охватила нежность к мужу; она целовала его при всех, сюсюкала над ним и выказывала горячее беспокойство о его, в сущности безупречном, здоровье. Возможно, что она хотела этим прикрыть свое неограниченное господство, свой постоянный надзор над ним.

Она руководила всеми его действиями и каждое утро натаскивала его, как неспособного ученика. Впрочем, Делестан покорялся ей безусловно. Он кланялся, улыбался, сердился, говорил «да» и «нет» – в зависимости от веревочки, за которую она дергала. Когда завод кончался, он сам приходил к ней, и она его заводила снова. И при этом он сохранял свой неизменно величественный вид.

Клоринда выжидала. Белен д’Оршер, избегавший приезжать по вечерам, часто виделся с ней днем. Он горько жаловался на своего зятя: Ругон старается только для чужих; впрочем, так повелось издавна – разве с родственниками считаются? Это, конечно, Ругон отговаривает императора назначить его министром юстиции, не желая делиться своим влиянием в совете. Молодая женщина еще сильнее подстегивала его озлобление и потом неопределенно намекала на будущее торжество своего мужа, подавая Белен д’Оршеру смутную надежду на то, что он войдет в новый состав кабинета. Через него Клоринда узнавала, что делается в доме Ругона. Из женской злости ей хотелось, чтобы Ругон был несчастлив в семейной жизни. Она подстрекала судью, чтобы в своих неладах с Ругоном он попробовал перетянуть сестру на свою сторону. Тот, видимо, пытался высказывать госпоже Ругон свое сожаление по поводу брака, не приносившего ему никакой пользы, но его усилия разбивались о ее невозмутимость. Он рассказывал Клоринде о крайней нервозности своего зятя в последнее время; намекал, что считает его падение неизбежным. Пристально поглядывая на молодую женщину, Белен д’Оршер сообщал ей чрезвычайно важные факты с приятным видом беззлобного светского болтуна, передающего сплетни. Почему же она не действует, если сила на ее стороне? Но Клоринда по-прежнему лишь лениво потягивалась, словно засев дома из-за ненастной погоды, терпеливо дожидалась лучей солнца.

А в Тюильри между тем влияние Клоринды все увеличивалось. Поговаривали, будто его величество пылает к ней страстью. На балах, на официальных приемах, всюду, где император встречался с нею, он терся около ее юбок, косился на ее плечи, близко подходил к ней при разговоре и неопределенно улыбался. Уверяли, что до сих пор она ни на полпальца не уступила его величеству ни в чем. Она опять затеяла свою старую игру: как некогда, еще девицей, вела себя вызывающе и нескромно, вольно разговаривала, выставляла себя напоказ, но все время держалась настороже и всякий раз ускользала, когда ей вздумается. Словно добиваясь успеха какого-то давно задуманного плана, она, видимо, ждала, чтобы страсть государя вполне созрела, подстерегала удобный случай и готовила час, когда он ни в чем уже не сможет ей отказать.

Как раз в это время она вдруг опять стала нежна с де Плугерном. В течение многих месяцев она была с ним не в ладах. Сенатор, который сильно к ней зачастил и почти каждое утро присутствовал при ее одевании, весьма разгневался, когда в один прекрасный день ему пришлось остаться за дверью в то время, как она занималась своим туалетом. Лицо ее заливалось краской, и в неожиданном припадке стыдливости она говорила, что не позволит ему досаждать себе, что ее смущают желтые огоньки, вспыхивающие в глазах старика. Он сердился и не соглашался появляться вместе со всеми в те часы, когда ее спальня бывала полна народу. Разве он ей не отец? Разве он не качал ее на коленях, когда она была маленькой? Хихикая, он рассказывал, что иной раз позволял себе шлепать ее, задрав юбчонки. Но после того как однажды, невзирая на крики и кулаки, пущенные в ход Антонией, он все-таки вошел, когда Клоринда сидела в ванне, она решила поссориться с ним. Если Кан или полковник Жоблен спрашивали ее о де Плугерне, она отвечала сердито:

– Он все молодеет, ему нет сейчас и двадцати лет… Я с ним больше не вижусь.

Затем вдруг все опять стали встречать у нее де Плугерна. Он все время торчал в туалетной комнате, заглядывая в самые потаенные уголки ее спальни. Он знал, где она держит белье, подавал ей то чулки, то рубашку; однажды его застали, когда он шнуровал ей корсет. Клоринда была с ним деспотична, как новобрачная:

– Крестный, принеси-ка мне пилку для ногтей; ты знаешь, она у меня в ящике… Крестный, подай мне губку…

Словечко «крестный» было для него ласкательным прозвищем. Он теперь часто заговаривал о графе Бальби, уточняя подробности рождения Клоринды. Лгал, уверяя, будто познакомился с матерью молодой женщины, когда та была на третьем месяце беременности. Если же графиня, со своей вечной улыбкой на помятом лице, присутствовала при одевании Клоринды, он значительно взглядывал на старуху и, показывая глазами на обнаженное плечо или неприкрытое колено, шептал:

– Смотрите-ка, Ленора, вылитый ваш портрет.

Дочь напоминала ему мать. Его костлявое лицо горело. Он тянулся к ней, часто обнимал ее своими сухими руками и, прижимаясь к ней, рассказывал какую-нибудь двусмысленность. Это доставляло ему удовольствие. Он был вольтерьянцем, отрицал все и вся и, стараясь сломить последнее сопротивление молодой женщины, говорил ей со смехом, напоминающим скрипучий блок:

– Но, дурочка, это можно… Если приятно, значит можно.

Никто не знал, как далеко зашли их отношения. Клоринде был нужен тогда де Плугерн: она готовила для него какую-то роль в задуманных ею делах. Впрочем, случалось, что иной раз она добивалась близости с кем-нибудь, а потом не пользовалась ею, если план менялся. Для нее это было все равно что руку пожать; она не придавала этому никакого значения. Великолепное презрение к своим милостям заменяло ей обычную порядочность, словно она ценила в себе что-то другое.

Между тем ожидание затягивалось. Неопределенными, туманными фразами она намекала де Плугерну на какое-то событие, которое все еще задерживалось. Сенатор подолгу сидел, ломая себе голову над какими-то комбинациями, как шахматный игрок, и покачивал головой, очевидно ничего не умея придумать. Сама же Клоринда в те редкие дни, когда Ругон навещал ее, жаловалась на усталость и даже собиралась на три месяца съездить в Италию. Опустив ресницы, она следила за ним узкими блестящими глазами. Тонкая и жестокая улыбка кривила ее губы. Она была бы совсем не прочь задушить его своими гибкими пальцами, но ей хотелось, чтобы дело было сделано чисто. Она выжидала, пока у нее отрастут когти, и долгое, терпеливое ожидание доставляло ей наслаждение. Всегда очень занятый, Ругон рассеянно пожимал ей руку, не замечая ее нервной, лихорадочной дрожи. Он полагал, что она стала благоразумней; хвалил ее за то, что она слушается мужа.

– Вы стали теперь почти такой, какой я хотел вас видеть, – говорил он. – Вы совершенно правы, женщинам полагается спокойно сидеть дома.

После его ухода она злобно посмеивалась и восклицала:

– Боже мой! Какой дурак!.. И еще считает женщин дурами!

Наконец в один воскресный вечер, около десяти часов, в комнату Клоринды, где собралась вся клика, с торжествующим видом вошел де Плугерн.

– Ну!.. – сказал он, изображая крайнее негодование. – Слыхали про последний подвиг Ругона?.. На этот раз он превзошел всякую меру.

Все столпились вокруг него. Никто ничего не знал.

– Какая гнусность! – кричал он, воздевая руки к небу. – Невероятно, как министр мог дойти до такой низости!

И он вкратце изложил всю историю. По приезде в Фавероль для получения наследства после кузена Шевассю Шарбоннели подняли страшный шум из-за исчезнувшей будто бы в большом количестве серебряной посуды. Они обвинили в этом служанку, очень набожную женщину, которой был поручен дом. Возможно, что, узнав о решении Государственного совета, служанка сговорилась с сестрами общины Святого Семейства и перенесла в монастырь разного рода ценности, которые было нетрудно спрятать. Через три дня о служанке уже не было речи; Шарбоннели заявляли, что их дом разграбили сами монахини. В городе поднялся ужасный шум. Полицейский комиссар отказался ехать в монастырь. Шарбоннели написали Ругону, и он тут же по телеграфу велел префекту отдать распоряжение о немедленном производстве обыска.

– Да-да – обыска, так и стоит в депеше, – сказал де Плугерн в заключение. – И вот на глазах у всех комиссар и двое жандармов перевернули вверх дном монастырь. Они провели там пять часов. Жандармы пожелали обыскать все… Вообразите, они совали свой нос в соломенные тюфяки монахинь…

– В тюфяки монахинь! Какая подлость! – воскликнула возмущенная госпожа Бушар.

– Для этого надо совсем отказаться от религии, – заявил полковник.

– Что вы хотите, – вздохнула в свою очередь госпожа Коррер, – Ругон ведь никогда не ходил в церковь… Я часто пыталась примирить его с Богом, но все понапрасну!

Бушар и Бежюэн покачивали головой, словно им сообщили о таком общественном бедствии, которое заставляет их усомниться в рассудке всего человечества.

Кан спросил, решительно поглаживая бороду:

– У монахинь, разумеется, ничего не нашли?

– Ровным счетом ничего, – ответил де Плугерн. Затем прибавил скороговоркой: – Нашли, кажется, серебряную кастрюльку, какие-то сотейники, кувшинчик для масла – пустяковые подарки, которые покойник, человек очень набожный, оставил монахиням в знак благодарности за их добрые попечения во время его длительной болезни.

– Да-да, само собой разумеется, – вздохнули все остальные.

Сенатор счел вопрос исчерпанным и начал говорить с расстановкой, прищелкивая пальцами в конце каждой фразы:

– Но не в этом дело! Дело в том уважении, которое надлежит оказывать монастырю, одному из святых пристанищ, где укрываются добродетели, изгнанные из нашего нечестивого общества. Как можно требовать религиозности от народа, если на религию нападают высокопоставленные лица? Ругон совершил подлинное кощунство, и он должен за него ответить!.. Порядочное общество Фавероля возмущено. Монсеньор Рошар, уважаемый прелат, неизменно выказывавший этим монахиням свое особое расположение, немедленно прибыл в Париж искать правосудия. Да и в сенате все были очень раздражены сегодня, когда я сообщил о событиях. Говорили, что следовало бы внести запрос в палату. Наконец даже сама императрица…

Все насторожились.

– Да, императрица узнала об этом прискорбном факте от мадам де Лоренц, услыхавшей о нем от нашего друга Ла Рукета, которому все рассказал я… Ее величество воскликнула: «Господин Ругон отныне не может больше говорить от лица Франции!»

– Прекрасно! – сказали все.

В этот четверг у Клоринды до часу ночи толковали только об этом. Сама она не раскрывала рта. При первых словах де Плугерна она откинулась на своей софе, побледнев, закусив губы, и трижды быстро перекрестилась – так, чтобы никто не видел, – словно благодаря Небо за ниспослание милости, о которой так долго просила. Затем при рассказе об обыске она всплеснула руками, как исступленная святоша. Лицо ее разгорелось. Устремив глаза в пространство, она погрузилась в глубокое раздумье.

Пока все были заняты разговором, де Плугерн подошел к ней, сунул руку за вырез платья и игриво ущипнул ей грудь. И, скептически посмеиваясь, развязным тоном вельможи, привыкшего ко всякому обществу, он шепнул молодой женщине на ухо:

– Если он замахнулся на Господа Бога – ему каюк!