Байё
Четверг, 16 октября 1997 года
С момента обустройства в Байё Пенелопа обходила собор стороной. Наутро после битвы она попросила Вандрия пойти туда вместе с ней. Одна только мысль войти с ним в церковь навевала на нее ужас, как перед венчанием. Орган мурлычет мелодию Перголези, которая не вяжется с архитектурой. Это уже не церковь, основанная в 1077 году епископом Одоном, – та сгорела в XII веке. Только высокие башни портала остаются свидетелями ее первоначального облика, исправленного в XIX веке. Пенелопа знает, куда нужно идти, чтобы почувствовать дух времен, пройти по земле, которая знала Вильгельма и Матильду. Слева от хоров вход в нижнюю церковь.
Она боялась, что это случится.
Она теряет силы у подножия лестницы. Между колоннами и красными росписями на стенах. На сводах нарисованы ангелы. На капителях примостились чудовища. Пустой саркофаг. Пенелопу сотрясает дрожь. Она отпускает руку Вандрия. Садится прямо на землю, на холодные плиты. Огромные белые камни – как зеркала.
Вандрий смеется:
– Кончай свое кино! Это музицирующие ангелы, очень доброжелательные, написаны в конце Средневековья. Ты уже не в том возрасте, чтобы дрожать в крипте.
– Я уже была здесь раньше.
– Прекрати. Создается впечатление, что я смотрю триллер. Тебя что, избивали в этом склепе? Связывали? В детстве? Ты не отдаешь себе отчета в том, что эти клише надоели? Конкурс, который ты блестяще прошла, намного страшнее, вот от него могла поехать крыша. Ты даже не осознаешь, что превратилась в сильную женщину. Сколько тебе тогда было, помнишь?
– Поездка с классом в конце начальной школы. Мне было десять.
– Нужно в этом до конца разобраться. Я позвоню твоей матери.
– Ни за что!
– Поднимаемся.
Вандрию очень нравятся родители Пенелопы, он познакомился с ними этим летом в Вильфранш-де-Руэрге. Он хочет знать, помнят ли они об этой поездке маленькой Пенелопы в Байё. Та смотрит, как он набирает номер, на улице около старой епископской резиденции. Он заливисто хохочет, садится на край бордюра, чтобы спокойно поговорить. Она слышит, как Вандрий говорит, что обнимает их, и разъединяется. Правда ужасает.
– Пенелопа, они помнят твою школьную поездку! До сих пор над этим потешаются! Она стала притчей во языцех и в твоей семье, и в школе. Учительница отлучилась на десять минут, группа вышла из собора, а ты осталась в этой крипте. Потом бегом их догнала. Нужно добавить, что в то время, дорогая, ты была первой ученицей в классе и тебя уважали, – видишь, все возвращается на круги своя! А ты бежала и вопила: «Я чуть не потерялась в заборе!» И при этом весь год считалась лучшей по французскому и в упражнениях по развитию интеллекта – именно ты подготовила доклад о Гобелене из Байё! Вот было веселье – двоечники ликовали, распевали эту твою фразу в автобусе, и добрый месяц ты была в школе посмешищем. Это первое, что учительница рассказала твоим родителям, как только ребятня вернулась в Вильфранш. Я думаю, эта милая песенка стала для тебя первым настоящим унижением в жизни. Ты что, все забыла?
– Какой ты мерзкий.
– Так нужно. Я делаю это для тебя. Видишь, все повторяется. Я избавил тебя от двух или трех лет визитов к психоаналитику. Представь себе, сколько бы ушло времени, чтобы откопать подобное воспоминание, да еще с твоим гонором. Не хочу лезть не в свое дело, но, мне кажется, вы в семье мало между собой общаетесь. У тебя ведь такие милые родители.
Пенелопе удалось заставить Вандрия замолчать. Они огибают апсиду собора. Хорошо, что мама не рассказала ему о красных сапогах. Нужно не забыть позвонить в Лувр относительно того места, которое, возможно, освободится в будущем году в отделе египетских древностей…
Она снова и снова видит, как проносятся кони Гастингса, синие, оранжевые и зеленые, встают на дыбы, устремляются в бой, пускаются во весь опор, лошади, которые, упав в овраг, поднимаются на ноги.
Настоящий конец Гобелена существует. Пенелопа в этом уверена. Они с Вандрием решили посидеть под Деревом Свободы.
Последняя сцена Полотна Завоевания находится не в Варанвиле и не в Боземе. Она никогда не попадала в Берхтесгаден, в Берлин, в замок Сурш или в подвалы Лувра в дни Освобождения, и, уж конечно, ее не было в парижском жилище Виндзоров. Все те, кто полагал, что владеет этими фрагментами, тешили себя напрасными иллюзиями. Они защищали химер, за которые были готовы стоять насмерть. Вплоть до убийства.
Внезапно ее ослепляет озарение. Она могла бы догадаться в первый же день, когда ступила на корабль этой истории тысячелетней давности, ранним августовским утром, в кабинете директора Лувра.
Если коптские вышивальщицы сумели по просьбе Виван-Денона отказаться от своего стиля, чтобы имитировать технику Гобелена – по крайней мере, его лицевой стороны, – значит им дали его образец. А что могло быть нагляднее настоящего финала, который нужно было заменить другим – или другими – во имя политических интересов? Отсюда этот разрыв, которым заканчивается полотно, выставленное в музейном зале. Рану ткани, возможно, нанесли случайно, в последние годы Революции, когда Гобеленом собирались прикрыть телегу. Оставалось только отделить испорченный кусок, который Ламбер-Леонар Лефорестье спас вместе со всем остальным, и дать его «починить», «отреставрировать», «восстановить», так же как на следующий год Наполеон собирался «восстановить» империю Карла Великого. Сцены Коронации: одна создана по просьбе Денона, другую, в шитых золотом туниках и тяжелых мантиях из красного бархата, нарисует Давид. Подлинный финал Гобелена, должно быть, отплыл в сторону Египта примерно в 1804 году.
То, что потрясает Пенелопу в этот момент, от чего она плачет, похоже на вспышку чистого счастья. Она чувствует на своей щеке жар песка и ветра пустыни, холод пробуждения в палатке, раскопки на берегу Нила. А что, если конец полотна все еще там, в ее любимой стране? Египетские монастыри – закрытый мир, многие из них мало изменились за последние два века. Лабиринты келий и чердаков, которые никто никогда не осматривал, сундуки, где хранятся старые образцы вышивок, восточных, а иногда и западных тканей – слишком новые, чтобы заинтересовать историков и музеи, пожелтевшие холсты, уже давно не нужные монахиням, холсты, про которые все забыли.
Именно поэтому неделю спустя Пенелопа и Вандрий, прижавшись друг к другу, бродили без гида и карты по базару в Эль-Фустате. Одни в этом мире, затерянные в собственных грезах среди других потерянных детей, счастливые, они блуждали наугад в центре коптского квартала старого Каира по этим коричневато-розовым улочкам, окружающим висячую церковь аль-Муаллака[161], белое пятнышко пред солнечным ликом.