Париж
Суббота, 30 августа 1997 года
Все же приятнее находиться в кабинете директора Лувра, чем в моей каморке в Байё. Я смогла там продержаться всего сутки. Вернулась вечерним поездом, день в Париже, встреча-сюрприз на высшем уровне. Позвонить Вандрию? Наверняка жарится под ультрафиолетом в «Интералье»[30] или качается в клубе «Ритца», дурачок. Нужно вытащить его сюда посмотреть на Гобелен, он мне это обещал; если понадобится, организуем уик-энд Байё – Довиль. Все-таки я первый заместитель, то есть даже выше по рангу, чем помощник хранителя. Думаю, не пройдет и трех месяцев, как мамаша Фюльжанс на меня за что-нибудь взъестся. Посмею ли я сказать это в глаза господину Лувру? Одно его слово директрисе Музеев Франции, что он отзывает меня в отдел египетских древностей, и я наконец-то смогу вырваться из Байё.
Этот кабинет словно пропитан итальянским шиком: тяжелые шторы, черные деревянные панели эпохи Наполеона Третьего с золотой отделкой, кресла красного дерева с обивкой из зеленого бархата. На стенах несколько картин – не слишком редких, чтобы никто не мог обвинить директора Лувра, что он забирает лучшее из запасников для украшения собственного кабинета. Хрустальная линейка, красивый стаканчик для карандашей, наверное купленный в Венеции, круглая кожаная коробочка – такие делают во Флоренции. Над низким книжным шкафом большое полотно Госсека, его лучшего периода, пейзаж 1970-х годов, написанный в командорстве Маньяк[31], единственный современный штрих – возможно, личная собственность капитана этого огромного корабля. За окнами окаймленная серым камнем Сена. Тишина, порядок, спокойствие, нега в тысяче лье от бежевато-серого декора мамаши Фюльжанс и ее байёнских прелестей, или как правильнее – байёзских, байокасских?
Погруженный в свои бумаги директор, взлохмаченный и смешливый, не поднимая глаз, идет в атаку mezza-voce[32]:
– Дорогая Пенелопа, как я рад видеть вас снова. У меня остались очень хорошие воспоминания о вашей трехмесячной стажировке в Лувре. Знаю, что могу вам доверять.
Невозможно придумать лучшее начало – и это тепло, вспыхнувшее в голубых глазах в тот момент, когда он поднял голову… Его белоснежная шевелюра чуть растрепана, цепочка карманных часов крепится к бутоньерке, но на запястье «Омега», как у Джеймса Бонда. В неугомонном мозгу Пенелопы тут же возникает вопрос: а что там в кармашке, куда уходит цепь, – лупа, медальон, портрет, прядь волос, старинные часы, которые надо заводить через день? Он назвал меня по имени; если он продолжит в таком же духе, я сниму очки. И буду неотрывно смотреть на него. Поиграем в Бельфегора. В Греко[33]. Мне нечего терять. Я в Байё, черт побери!
– Мы готовим к девяносто девятому году выставку, посвященную Доминику Виван-Денону, первому директору Лувра, нашему основателю. Загадочная личность. Все ломаю голову, как бы назвать выставку, – скажем, «Око Наполеона». Как вам?
– Если нужно привлечь публику, то «Наполеон» просто замечательно, но мне еще кажется, что нужно вставить в название слово Египет. – (Молодец, Пенелопа, ввернула это уже во второй фразе, продолжай, девочка.) – «От Египта до Лувра. Денон. Око Наполеона». После успеха последней его биографии Филипа Сметса всем сразу станет понятно, о чем речь.
– Сразу видно, что в Школе сохранения культурного наследия вам читали лекции по маркетингу и рекламе.
– Даже не напоминайте, я закончила этот курс в числе последних.
– Притом что сюда вы поступили второй, если память мне не изменяет, и вам предложили выбор между Байё и Байё.
– Увы! Не так-то много коллекций мы получили из Египта. – (Е-ГИ-ПТА, Вандрий всегда утверждал, что нужно произносить это слово по слогам.) – К счастью, я провожу там каждое лето на раскопках в западных Фивах и в коптских запасниках Каирского музея…
– Я все это помню, вы мне уже говорили. Вы наверняка знаете, что здесь у нас одно из богатейших в мире собраний коптских тканей, и, если в дальнейшем вы не утратите свою страсть к текстилю… А что думает жительница Байё о Виван-Деноне?
– Не думаю, что Денон бывал в Байё…
– Он как раз и распорядился, чтобы Гобелен привезли сюда, в Лувр, и выставили в тысяча восемьсот третьем году в Галерее Аполлона. Наверное, это выглядело грандиозно. Он хотел доказать парижанам и Европе, что Англия уже была завоевана. Узурпатор Наполеон мог повторить подвиг Вильгельма Завоевателя[34]. Гобелен заставил трепетать британскую монархию.
Пенелопа неопределенно кивает. Он продолжает:
– У меня есть неопубликованные документы, которые я вам покажу. Мне следовало позвонить милой Соланж Фюльжанс, но я решил сперва посоветоваться с вами. Она человек выдающихся качеств, но, поскольку это ваша первая должность, я полагаю, что нужно дать вам возможность самой разгадать тайну. Мне хотелось бы выяснить, при каких обстоятельствах Гобелен из Байё оказался в Париже. Это мелочь, но два письма, которые я откопал, вызывают некоторые вопросы; там явственно проступает личность Денона. Поэтому мне нужны люди с живым умом, такие как вы.
Пенелопа достает черный блокнот и ручку. Увидев этот сигнал, господин Лувр устремляется вперед:
– Виван-Денон, какая личность! Великий романист – помните его книгу «Ни завтра, ни потом»?[35] Какое прекрасное начало романа, одно из лучших в истории французской литературы! Достигнув совершенства, он никогда больше ничего не пытался написать.
– Не читала.
– И очень зря. Послушайте: «Я безумно любил графиню де ***; мне было двадцать, и я был простодушен; она обманула меня; я вознегодовал; она меня оставила. Я был простодушен и сокрушался о ней; мне было двадцать лет, она меня простила; и так как мне было двадцать лет, я был простодушен, по-прежнему обманут, но уже не покинут, я почитал себя счастливейшим из любовников, счастливейшим из смертных». Ну как, нравится? Денон был писателем, дипломатом, гравером, рисовальщиком, копиистом и… фальсификатором. Он подделывал гравюры Рембрандта, и совсем недурно. Он стал самым бесстрашным помощником Бонапарта в Египте, создателем величайшего из тогда существовавших и будущих музеев.
Пенелопа понимает все меньше и меньше.
Он продолжает:
– А вам известно, что именно он отбирал батальные сцены, опоясывающие Вандомскую колонну, как на колонне Траяна?[36]
Лицо Пенелопы остается бесстрастным. Ее это не волнует. Она молчит. На всякий случай улыбается. Он продолжает:
– Это был самый гениальный собиратель, в коллекции которого при Людовике Восемнадцатом после Ватерлоо вошли нос пироги из Амазонии, скульптуры таино[37], произведения китайского и японского искусства, статуэтка инка, в ту пору, когда никто не обращал на них никакого внимания… Мари-Франс?
– Господин директор, должна вас прервать. Звонят из Байё, просят передать мадемуазель Пенелопе Брёй, что ей нужно срочно вернуться. Это очень важно.
От Байё не отвязаться! Смирись, о Боль моя![38] Открывается черная лакированная дверь. Секретарша хорошо одета, любезна и на вид неглупа. Для Пенелопы это словно глоток свежего воздуха. Она чувствует себя как золотая рыбка, которую вновь опустили в воду после того, как она чуть не сдохла на ковре. Бежевом.
– Она больше не может обойтись без вас. Поцелуйте за меня милую Соланж в память о нашей студенческой юности.
Две минуты спустя Пенелопа возвращается, с трудом стараясь подавить нервную улыбку:
– Ее только что убили. По крайней мере, у меня есть надежное алиби, господин директор, я в это время беседовала с вами. Полагаю, что рано или поздно я тоже могла бы поддаться искушению.
– Да замолчите вы наконец. Что значит Соланж убили?
Он называет ее по имени. Она его тоже. Пенелопа объясняет:
– Едва не убили. Кажется, она звонила мне из больницы. Говорить она может, так что не стоит слишком волноваться. Такие люди непотопляемы. Медицинские сестры скоро поймут, во что они влипли. Однако состояние тяжелое. Стреляли дважды. В ногу и низ живота, но жизненно важные органы не задеты. По крайней мере у нее. Не знаю, как все это произошло, никаких подробностей… Я все равно ничего не могу сделать…
– В вашей Школе вас готовили к временному исполнению обязанностей директора?
– У меня даже есть свидетельство курсов по оказанию первой помощи. Любые роли: директор по учебной части, хранитель основной коллекции, генератор идей. Беру бразды правления в свои руки, я готова. Первое мое решение: завершить, дорогой мэтр, – она с полной естественностью обращается к новоизбранному академику и любуется собой, – нашу тему. Виван-Денон сближает Байё с Египтом, меня интересует именно это.
– Все сближает Байё с Египтом. Вы видели фильм Жан-Мари Штрауба?[39] Бесконечный. Потрясающий. Камера, установленная на центральной площади Байё, вращается вокруг своей оси не меньше часа. Следующий час – тревеллинг, камера стоит на машине, которая движется по прямой нескончаемой дороге в Египте. Круг и прямая линия. Закадровый голос читает Энгельса. Не видели? Вы слишком молоды, наше поколение обожало подобные эксперименты. Энгельс, Маркс…
– Денон?..
– Я вижу, вам не терпится отправиться исцелять вашу директрису. Я ей позвоню. Как-то мне не по душе, когда начинают стрелять в хранителей… Вероятно, какая-то любовная драма? Денон тоже слыл соблазнителем, но, возможно, недостаточно дерзким, чтобы отважиться покорить Соланж Фюльжанс… Вы не читали путевые заметки Денона о его поездке в Египет? Какой стиль! Вот его письмо Наполеону – Денон хочет вдохновить умы, чтобы подготовить вторжение в Англию. Он не нашел ничего лучшего, чем водрузить в Париже статую Вильгельма Завоевателя. «Поскольку здесь нет ни одной», – пишет он.
Пенелопа несколько лихорадочно записывает:
В окрестностях Лез-Андели[40] откопали статую всадника, датируемую XI веком. Она появлялась из земли по частям из-под крестьянского плуга – недоставало только головы. Несомненно, это был какой-то могущественный персонаж. У нас в запасниках музея хранится великолепная голова, увенчанная короной, которая прекрасно подошла бы этому всаднику. Надо только немного подреставрировать коня. Можно было бы изготовить замечательный постамент из нормандского камня, организовать официальные раскопки статуи. Проинформируем газеты Руана и Фалеза, а также парижские издания. Повсюду сообщим, что только что извлекли из земли статую герцога Вильгельма, завоевателя Англии, причем прекрасно сохранившуюся и идентифицированную по надписи, которая не вызывает сомнения. Статую доставим в Париж по Сене, с остановками и торжественными речами. Прибытие в Париж будет сопровождаться празднованием и иллюминацией. Статую герцога Вильгельма можно установить на прекрасной широкой аллее или на Новом мосту. Я уверен, что она вызвала бы восхищение и знатоков, и всех парижан. Ну а что касается меня, даже захоти я усомниться в ее подлинности, то уже не смог бы.
– Видите, как он учитывал роль газет? В то время! Гений! Должно быть, Наполеон отверг эту довольно очевидную подделку. Неизвестно, что стало с этой статуей, которая вряд ли изображала Вильгельма и, скорее всего, не датировалась одиннадцатым веком. Ну а за неимением статуи Денон распорядился привезти Гобелен. Где он тогда находился?
– Он висел в нефе собора Байё с одиннадцатого века.
– Вам известны другие гобелены, которые провисели бы в течение восьми веков на сквозняке и не превратились бы в лохмотья или труху?
– Простите, я египтолог. У наших мумий как раз бинты выдерживают. Я вышла на работу всего два дня назад и еще ничего не знаю. Скорее всего, Гобелен хранился свернутым в сундуке в сокровищнице собора, такое бывало.
– Нужно будет прояснить этот момент. А во время Революции его прятали? Откуда Денон знал про него? Разве в восемнадцатом веке говорили о гобелене из Байё? Я в этом не так уж уверен… Но доверяю вам. Я расскажу вам все, поскольку вот уже пять минут как вы руководите музеем. Хочу понять это второе письмо, обратите внимание на детали:
Гражданин Первый консул (на этот раз мы в конце тысяча восемьсот третьего или в начале тысяча восемьсот четвертого года, который завершится коронацией), моему надежному человеку/доверенному лицу в Каире необходимо располагать достаточным временем, чтобы проследить за окончанием работ. Мы с Бальтаром за неделю сделали рисунки, соблюдая все характерные черты эпохи. Двенадцать монахинь-затворниц быстро доведут наше предприятие до счастливого завершения. Никто не заподозрит подделку. Все к нам вернется морем, и думаю, что до начала следующего года у нас будет вся работа целиком. А вкупе со статуей Вильгельма парижане теперь не смогут игнорировать тот славный ратный подвиг, который волнует друзей Нации.
– Дорогая Пенелопа, вас никогда не поражало сходство между сценами на Вандомской колонне и вышивкой из Байё? Не знаете, что сказать?
– Вы только что сами говорили, что Вандомская колонна представляет собой фриз с батальными сценами, обвивающими ее наподобие столпа Траяна в Риме или его сестры, колонны Антонина[41].
– Стало быть, вы допускаете, что славные нормандцы одиннадцатого века могли видеть колонну Траяна или слышать о ней?
– Я писала диссертацию по искусству коптских монастырей.
– А в Европе одиннадцатого века находили другие образцы этого типа вышивки, таким же петельным стежком?
– Стежком Байё.
– Его так называют с девятнадцатого века, с тех пор как появилась необходимость объяснять посетителям историю этой вышивки, названной Гобеленом. А что было раньше? Вам никогда не приходило в голову, что этот ваш «стежок Байё» мог быть выполнен в Каире вышивальщицами одного из коптских монастырей, владевшими старинной техникой и хранившими старые полотна и шерстяные нитки? И что Денон, восхищенный результатом, несколько лет спустя, когда вторжение в Англию уже не вызывало интереса, создал его современную версию, Вандомскую колонну, увековечившую память об Аустерлицкой кампании?
Стежок Байё, «Ни завтра, ни потом»[42]. Если он сейчас не заметил этого совпадения, думает Пенелопа, я сдаюсь. Гобелен, который можно датировать тысяча восемьсот третьим годом, изготовлен только для того, чтобы доказать, что мы могли завоевать Англию? Неужели это такая же подделка, как статуя Вильгельма Завоевателя, которой никогда не существовало, или как Туринская плащаница, такая подлинная с виду? Может, отрезать кусочек ткани и отдать на радиоуглеродную датировку? Или все это первоапрельская шутка? Если позвонить Соланж Фюльжанс и сообщить ей об этом, она испустит дух, не отходя от телефона. Она написала десять книг про этот проклятый ковер.
Гипотеза, которую только что выдвинул перед ней этот обаятельный и вполне серьезный человек, выглядела как грандиозный розыгрыш… Пенелопа молчала, разглядывая пейзаж Госсека.
– Я все это знаю и догадываюсь, о чем вы думаете. – Голос директора Лувра становился все вкрадчивее. – Прочтите все книги, написанные Соланж, изучите полотно, нить, основу ткани, сплетите мне то же самое, а заодно размотайте эту историю, но не тяните канитель, прошерстите архивы вашего музея. Никому ничего не говорите, иначе вас высмеют, подвергнут научному остракизму на первой же вашей должности. Приезжайте на следующей неделе поговорить об этом со мной, но больше ни с кем. Доверьтесь мне, но я не могу рассказать вам все. Или пока не могу. Если Гобелен из Байё – розыгрыш, устроенный Деноном, поднимется страшный шум. Я вас прикрою. Вам разве не сказали в Управлении музеев Франции, что именно для этого вас назначили? Специалист по коптским тканям посылается как эксперт с секретной миссией исследовать Гобелен Байё. Шито белыми нитками. Шучу, шучу. Не смотрите на меня так. Могу я на вас положиться, Пенелопа? Тогда мотайте отсюда!
Непонятно, а вдруг он смеется над ней… На лестнице павильона Моллиен у Пенелопы сразу же вылетели из головы причудливые идеи директора, этого милейшего человека; впрочем, он мог бы изложить их и по телефону. Он ее проверяет. Копты никогда серьезно не занимались вышивкой, они ткали на станках, это совсем другая техника. Если рисунок, «картон» Гобелена был выполнен около 1800 года, это сразу было бы заметно. Он бы и сам это увидел, у него глаз-алмаз, он за секунду распознает подделку. Проще всего распознать стилизацию под старину. А Гобелен из Байё был широко известен в XVIII веке, он упоминается в труде основоположника археологии Бернара де Монфокона «Памятники французской монархии», который она тщательно прорабатывала, когда готовилась к конкурсу. Не следует принимать ее за полного профана. Пенелопа тоже кое-что знает. Правда, сейчас она все забыла. У нее другие заботы.
Всего шесть вечера. Позвонить Вандрию. Их ждут в Клубе, там его тайная жизнь, его запретный город, его Ксанаду, Элевсинское святилище, Комбур[43], его кибитка, сурдокамера, алтарь, его планета Земля.