Остров Варанвиль

Ночь с субботы, 6-го, на воскресенье, 7 сентября 1997 года

– Прошу вас. Витрины не заперты на ключ – я в этой пещере никого не боюсь и на острове тоже. Ворам некуда скрыться. Ни им, ни кому-либо другому, ни даже мне самому… Чтобы открыть их, достаточно приподнять эти резные щитки.

Религиозная тишина. Без аккомпанемента кельтской арфы.

«Все же хорошее освещение, – думает Пенелопа. – Этот склеп с сокровищами, должно быть, используется время от времени».

Куски ткани с сохранившимися инскриптами, доказывающими права де Контевиллей на наследование Вильгельму, лежат перед ней. «Rex vincit – Wilhelmus Rex Angliae – Odo designatus – Odo Princeps»[124]. Одон принц, Одон, изображенный в последней сцене среди ближайшего окружения Вильгельма, главнокомандующий, наследник герцогства Нормандского и английской короны. Все предыдущие эпизоды, где он появлялся военачальником, готовили этот апофеоз, это явление славы.

Артур Контевил в своем пламенеющем камзоле выглядит как фокусник, поигрывающий дужками очков в черепашьей оправе. Пенелопа с нетерпением ждет продолжения и не замечает, как в его глазах в это мгновение загорается слегка безумный блеск.

Она слушает его.

– Вы понимаете, что именно связывало герцога Виндзорского с моим отцом в ту пору, когда, став Эдуардом Восьмым, он искал изящное решение, чтобы жениться на миссис Симпсон, а главное – царствовать вместе с ней? Царствовать – вот чего она жаждала больше всего.

– Я-то думала, наоборот…

– Затем, когда игра была проиграна, они уединились и, за неимением лучшего, отдались романтическим чувствам… как это говорится по-французски? «Гламуру».

– Уоллис Симпсон не могла стать королевой Англии…

– Из-за развода? Вовсе нет. А разве Арлетта из Фалеза не вышла замуж за сира де Контевилля до или после своей связи с герцогом Робертом, Робертом Дьяволом? У Арлетты были и другие дети, но это не помешало Роберту занять престол, как, впрочем, и их сыну Вильгельму. Вот великолепный прецедент для Эдуарда Восьмого! Наши три куска ткани оправдывали его брак. Они также оправдывали – так думал в глубине души мой отец – его отречение в нашу пользу. Отказавшись от отречения по политическим мотивам, к чему его склонял Болдуин, Эдуард Восьмой мог бы также поставить королевство в затруднительное положение: отречься не в пользу своего брата, а в пользу незнакомого лорда с Нормандских островов.

– Невероятно.

– Мой отец в это верил. Было смутное время, потом разразилась война, все стало возможным… Гобелен доказывал, что неравный брак не влияет на порядок престолонаследования. Эдуард Восьмой, женившись на Уоллис Симпсон, хотел, как истинно северный король, заключить брак more danico, как и его предшественники герцоги Нормандские. Он не упускал возможности фотографироваться на кораблях, в море, он видел себя принцем-викингом – со своими белокурыми волосами и голубыми глазами, в сандалиях на босу ногу, купленных в Сен-Тропе еще до того, как они вошли в моду… Если уж Арлетта из Фалеза, дочь кожевенника, мать короля, смогла дать начало роду государей, то уж миссис Симпсон, разведенная американка… Это был первый период, когда мой отец ладил с Дэвидом… вы знаете, что так звали в детстве герцога Виндзорского? Эдуард – его парадное, официальное имя. Он даже приезжал тайно сюда, в Варанвиль. Он не побоялся подарить моему отцу запонки с британским флагом, я потерял одну. Он играл на рояле в гостиной, на нашем стареньком «Плейеле» французской работы, я им очень дорожу! Никаких «Стейнвеев» или, того хуже, «Бёзендорферов» в нашем доме!

Пенелопа на секунду подумала о Пьере Эраре[125], улыбнулась и польстила хозяину:

– Дополненный благодаря вам Гобелен смог бы до войны найти новое политическое применение.

– Да, если признать неравный брак. В противоборстве с премьер-министром мы обладали весомым оружием. Дэвид планировал провести коронацию в Вестминстере вместе с Уоллис Симпсон и вывесить три фрагмента моего гобелена в нефе, рядом с королевскими регалиями… Потом мы предложили бы их в дар лондонскому Тауэру, а мой отец стал бы королевским коннетаблем[126], восстановленным во всех правах, которые должны были быть нашими уже тысячу лет, – королевское высочество, принц крови, единственный из всех герцогов и пэров с титулом «кузен короля».

– Это важно? Это было важно для вашего отца?

– Бедная девочка, это же самое главное. Меня бы величали не «ваша милость», а «монсеньор». Я вижу, у вас совсем нет понятия о том, что действительно имеет значение.

– Это опасно – я хочу сказать, для него было опасно играть в эти игры. Разве он этого не понимал? Ваш отец примкнул к Виндзорам? Он отказался восстанавливать свои собственные права? Неужели этот светский обольститель Виндзор заманил его в свои сети?

– Разумеется, нет. В этом-то и заключается опереточная сторона дела. Ни тот ни другой не могли соперничать с профессиональными политиками и военными того времени. Представьте себе эти салонные интриги во времена Гитлера! Дэвид, «король Эдуард», видел лишь подтверждение прав девушки из народа, равных правам королевской дочери… «Народная принцесса», как только что изрек мистер Тони Блэр, появилась слишком рано… Отец был сентиментальным и наивным романтиком, оставаясь при этом восторженным и пылким исследователем, выросшим в тени пирамид на рассказах своего отца. Полная противоположность мне. Гобелен воспевает славу, равенство, двух сыновей Арлетты, дочери кожевника, Вильгельма и Одона; мой отец и Дэвид идентифицировали себя с этими персонажами. От Эдуарда Исповедника до Эдуарда Отреченца…

– Однако Вильгельм женился на наследнице высокого рода, Матильде, дочери графа Фландрского, одного из самых влиятельных его соседей.

– Разумеется! Но это возражение лишь подтверждает нашу трактовку событий, удостоверяет подлинность заключительных эпизодов, которыми мы владеем. Впрочем, это никогда не поражало ваших специалистов по Гобелену. И прежде всего эту старую ведьму Соланж Фюльжанс. Королева Матильда не изображена ни в одной сцене вышивки, однако невежды уже много лет именуют его «Гобеленом королевы Матильды».

Он подчеркивает слова «ни в одной», грозя в воздухе указательным пальцем, прежде чем сделать окончательное заключение:

– Если бы Гобелен был изготовлен по приказанию Вильгельма, ради его собственной славы, он велел бы включить туда дочь этого могущественного сеньора, которая стала его королевой. На Гобелене изображено великое множество женщин. Посмотрите на Эдиту, сестру короля Эдуарда, или на загадочную Эльфгиву, чье имя вышито полностью! Но Матильда Фландрская не фигурирует нигде. Единственная женщина, вплетенная в канву этой истории, умершая в 1066 году, но все еще столь живая, которую следовало принимать в расчет, – это не королева Матильда, а крестьяночка, чья жизнь к этому времени продолжилась в двух ее сыновьях. Арлетта из Фалеза, мать Вильгельма и Одона. Герцогиня Арлетта, дочь земли, эта миссис Уоллис Симпсон одиннадцатого века.

* * *

Они садятся рядом с витриной. Пенелопа представляет себе, как Диана выходит замуж за Доди и рожает ему детей… Крипта довольно комфортабельная, обставлена копиями погребальной мебели Тутанхамона, которые изготавливали в Англии после открытия гробницы. Эти предметы пользуются сегодня большим спросом у антикваров.

Расположившись в кресле фараона, лорд Контевил принял позу доброго дедушки, излагающего внучке историю их рода. Пенелопа сидит на табурете, украшенном орнаментом из цветов лотоса. Росписи, на которых изображен Рамсес Второй, входящий в поля Иалу[127], египетский рай, придают рассказу налет легендарной эпопеи. Стена веков.

Пенелопа еде сдерживает возбуждение оттого, что она вслед за спутниками лорда Карнарвона входит в еще почти не разграбленную гробницу, более труднодоступную, чем погребальная камера фараона, в исторические развалины тысячелетней древности, в подлинную могилу короля-воина XI века. Гобелен – это священные повязки нецарствовавшего властителя, Одона, брата Вильгельма, с которым безжалостно расправились сыновья Бастарда. Гобелен был настолько красив, что они не уничтожили его, а только слегка ампутировали финальные сцены, всего несколько метров, и лишили смысла.

Если бы Вандрий был здесь, он был бы бдительным, он бы велел Пенни быть начеку, не увлекаться. Конечно, она бы заявила, что он ошибается, и велела бы ему заткнуться.

* * *

– Вы хотите сказать, месье… – Она не знает, как его называть.

– Артур.

– Вы хотите сказать, что Одон, заказавший Гобелен, не был заинтересован в том, чтобы там изобразили Матильду, которая влила королевскую кровь в жилы сыновей Бастарда. Ваш предок Одон был женат?

– До того как стать епископом, он женился на благородной нормандской девушке, дочери рыцаря. В ней не было королевской крови, но она была из хорошего дворянского рода. От них происходит моя семья…

– Кто она такая?

– Вы не догадываетесь?

– Вовсе нет, – отвечает Пенелопа, чувствуя себя полной дурой.

– Эту девушку звали Эльфгива, и она была хороша, как эльф в кристалликах инея. Юная северянка с необычным именем.

– Пощечина!

– Сцена с пощечиной, которую никто так и не понял, – это ее история. Священник с тонзурой, который прикасается к ней, – это Одон, в то время еще мирянин, но уже возведенный в младший церковный сан, прошедший первую ступень воцерковления. На ней длинное платье с рукавами, на голове накидка: она отрекается от мира. Соединяющая их арка в стиле архитектуры викингов – это монастырские врата: они расстаются, каждый из них посвятил себя Богу, как это случалось в те времена. Это не пощечина, а ритуальный жест обета и добровольного обязательства. Он станет епископом, как того требует политика, а она монахиней. Такова воля Вильгельма, брата Одона. Но это уже другая история.

– Наша тема – двадцатый век, Виндзоры. И день сегодняшний.

* * *

Контевил резко встает. Пенелопа чувствует, как на ее щеке проступает след от полученной пощечины: знак договора, который свяжет ее с неизвестным ей человеком, ритуальная печать тайного союза?

Пенелопа хотела бы выбраться из этой ямы, продолжить разговор в саду, почувствовать свежесть ветра, полюбоваться морем и звездами. Контевил преграждает путь к двери и лестнице. Он говорит с воодушевлением, как оратор на трибуне, пытаясь убедить аудиторию. Пенелопа сидит напротив, стараясь внутренне собраться.

– Герцог Виндзорский поссорился с моим отцом. Дэвид перестал навещать его, однако прежде присвоил ему титул маркиза – слишком запоздалое искупление со стороны официальной монархии. Отец принял этот титул – наверное, напрасно. За несколько дней до того, как Эдуард Восьмой отошел от дел, он подписал документ, который дает нам право носить эту корону; просто смеху подобно. Для моего отца значиться в палате лордов в качестве маркиза означало уйти в подполье, сопротивляться, делая вид, что примкнул к врагу. Хотите узнать последнюю тайну? Ее не удалось тщательно сохранить; многие из тех, кто посещал приемы у Дэвида и миссис Уоллис на протяжении долгих лет, имели возможность убедиться в этом, но никто, кроме американских хроникеров, ни о чем не упоминал и не писал. Вы читали мемуары Гора Видала?[128]

– Продолжайте.

– Виндзор был невероятно глуп. Ни мыслей, ни умения вести разговор, я уж не говорю о политике и дипломатии. Он бы не смог даже работать кондуктором автобуса. Не был способен одолеть целиком газету. А закрыв ее, не помнил ничего из прочитанного, разве что прогноз погоды. И при этом был человеком превосходного воспитания, редкого такта, с самой обаятельной в мире улыбкой, окруженный людьми, в чьих глазах видел свое отражение – себя в полном великолепии. Ни с того ни с сего, как избалованный ребенок, коим он и являлся, он не захотел больше видеть моего отца, когда наконец осознал, что, хотя наш Гобелен несомненно восхваляет браки more danico, прежде всего он дискредитирует все последующие династии, которые правили в Лондоне, – Плантагенетов, Тюдоров и его собственную. Тех, кто именует себя Виндзорами, а в действительности это фрицы.

Контевил уже почти кричал. Пенелопа с тревогой наблюдала, как он все больше и больше распаляется. Но не прерывала его.

– Аргумент, который мы предложили милейшему Дэвиду, обернулся против него самого: он мог сколько угодно жениться на своей американке, но царствовать он не мог! Единственным законным правителем с безупречной генеалогией был мой отец, король Англии по полному праву, праву Вильгельма и Одона.

– Вы хотите сказать, что в действительности именно из щепетильности, весьма похвальной по отношению к вам, герцог Виндзорский почувствовал себя самозванцем и пожелал отречься от престола, поскольку ваш отец предельно учтиво объяснил ему всю историю?

– Не смейтесь; он отрекся, поступая как Вильгельм на «моем» Гобелене, – указав на своего брата. А должен был указать на моего отца. Мы упустили прекрасную возможность, которая открывалась нам после стольких веков! А я здесь, перед вами, милая девочка, заявляю: я – король Англии!

Весь красный, до предела возбужденный маркиз берет на октаву выше: он доволен, что обрел наконец слушательницу. Он мог бы добавить, что является по совместительству и герцогом Нормандским.

Пенелопа колеблется. Это правда, что нордическая традиция в начале Средних веков была феминистической. То есть скрытый смысл Гобелена – прославить Одона де Контевилля, своего рода генерал-епископа; почему бы и нет? Это вовсе не глупо… Для Пенни все эти династические склоки не имеют значения. Она все расскажет Вандрию. Главное здесь – три фрагмента холста.

Подлинные или нет? Она еще не осмелилась извлечь их из витрины. Ее мучает один вопрос: кто стоит за нападением на нее, за той оплеухой? А также к ней помимо ее воли возвращаются образы – неф Вестминстерского собора сегодня утром, «Прощай, английская роза…».

Она бросается в атаку, гадая, заставит ли маркиз ее замолчать. Возможно, с самого начала именно Контевил держал в руках все нити; возможно, именно он заказал покушение на Соланж Фюльжанс, именно он спровоцировал нападение, чтобы украсть куски полотна, – но, кажется, не эти. В рассказах лорда Контевила древняя история выглядит логично, возможно… Зато история недавних дней – страшно запутанно.

– В эти последние недели вас кто-нибудь навещал? Произошло ли что-то новое? – спрашивает Пенелопа: на нее внезапно снисходит вдохновение, и ей хочется перехватить инициативу.

– Вы знали?

– По поводу фрагментов Гобелена? Кто-то приезжал и предлагал их у вас купить?

– Поскольку вы девушка умная и к тому же читаете бульварную прессу, вы все угадали. Не стану утруждать себя приличиями. Принцесса Уэльская несколько недель назад обнаружила, что беременна…

– Если у вас есть тому доказательства, дорогой Артур, вами очень заинтересуются таблоиды и вы сможете провести кое-какие ремонтные работы в этой гробнице. Советую обратиться к Тадао Андо или Жану Нувелю[129]. Тогда ваш дом станет гораздо комфортабельнее.

– Говорю вполне серьезно. Если вокруг этих историй крутятся такие деньги, если люди готовы убивать ради информации или фотографии, значит это все не игрушки. Это государственные тайны, слышите? Тайны, из-за которых в другое время многие оказались бы за решеткой или незаметно ушли бы из жизни. Никто не сможет представить вам доказательств моих утверждений. И очень жаль. Одна приятельница, из тех, кто принадлежит к высшему лондонскому кругу, еще вчера подтвердила мне по телефону: «принцесса» Диана недавно обнаружила, что беременна, все об этом говорят. У будущего короля Англии Вильгельма, сына Чарльза, «принца Уэльского» и Дианы Спенсер, должен был появиться сводный брат. Та же ситуация, что и тысячу лет назад, – маленький Одон двадцатого века, наполовину Спенсер, наполовину египтянин, представляете? А объяви я во всеуслышание в момент его рождения, что, если возродят древний наследственный обычай королей-викингов и нормандцев, этот ребенок вдобавок тоже будет иметь право на трон… Наравне с другими, с теми, кто уверен, что только они – единственные законные преемники. Женщина, ставшая принцессой, может передать монархический принцип правления! Посмотрите начало Гобелена: там Гарольд претендует на трон, потому что взял в жены сестру Эдуарда Исповедника. По крови он не родственник короля, но надеется стать его преемником. И хотя для нас это звучит абсурдно, мы должны это признать. Королева или Чарльз, ставший королем, могли бы назначить детей Дианы наследовать английский престол в том случае, если бы их сочли более пригодными для этой «работы», чем остальные братья и сестры… А к тому же мой Гобелен доказывает, что их мать не имела никаких оснований терять свои собственные права и свой королевский статус из-за этих новых детей.

– Но Англия не откажется от своих законов, чтобы возродить пресловутые обычаи викингов, забытые уже тысячу лет назад.

– Вы не принимаете в расчет феминистское лобби, популярность Дианы. А сама мысль, что через тридцать-сорок лет в Англии, которая делается все более смешанной в расовом отношении, англо-египетский претендент на трон мог бы показаться идеальным наследником, что он сможет спасти монархию в двадцать первом веке… Каждая эпоха выбирает из законов прошлого как раз те, что лучше всего соответствуют состоянию общественного мнения. Именно так поступили во Франции в начале Столетней войны: извлекли на свет Салический закон[130], о котором никто не слышал со времен салических франков[131] и который, возможно, был чистым вымыслом! Сегодня мы готовы вновь применить закон викингов! Все принцы вступают в неравные браки, more danico, и никто не пытается их в этом ограничивать. Король Норвегии женился на стюардессе, а король Швеции – на переводчице на Олимпийских играх, на изумительных женщинах, которых никто никогда не критиковал! Теперь властители не теряют своих прав, если выбирают плебеев! А северные монархии, всегда более развитые, чем остальные, сейчас стараются положить конец престолонаследию исключительно по мужской линии. Посмотрите на Швецию: парламент постановил, что преемником короля станет не сын, принц Карл-Филипп, а дочь Виктория, по праву старшинства. Эти правила, которые казались незыблемыми испокон веков, меняются, и притом довольно стремительно…

Пенелопа, мало сведущая в личной жизни монархов, думает о том, что рассказал ей Вандрий: у Марка была та же идея. Продать финальные фрагменты Гобелена Диане и Доди. Как орудие. Только у него был просто рисунок. Копия сцен, находящихся здесь?

Нужно будет срочно проверить это в Париже. Уже несколько дней ни она, ни Вандрий не имели никаких известий от Марка. Лорд Контевил переходит к своей излюбленной теме, – кажется, он неиссякаем:

– Династическое право трансформируется, оно лишь с виду выглядит неизменным… Теперь к женщинам нельзя относиться как к существам второго сорта или как к наследницам на экстренный случай.

– Так кто же к вам приезжал? – прерывает его Пенелопа, и вопрос этот, похоже, приводит Артура Контевила в замешательство.

– А вы любопытны… – Он смотрит ей прямо в глаза и говорит изысканным тоном джентльмена-душителя викторианской эпохи: – Прежде я хочу знать, что вы думаете о моем Гобелене, – именно поэтому я добивался, чтобы вы во что бы то ни стало посетили мои владения. Смотрите. Давайте я поднесу лампу. Можете вынуть их из витрин – полотно крепкое, я стараюсь как можно реже к нему прикасаться…

Пенелопе трудно скрыть изумление. Стиль сцен выдержан безукоризненно, во всем соответствует циклу из Байё. История Одона, пожелавшего создать этот памятник, чтобы восславить себя, вполне правдоподобна. Влияние этой истории на современные события выглядит спорным, скорее это бред Контевила, но не важно. У нее перед глазами несколько метров, которых не хватает Гобелену из Байё. Адская машина Средневековья. Пенелопа не решается потрогать первый кусок вышивки. Хранительнице хотелось бы надеть перчатки. Прикоснуться к ткани, разложенной на красном фетре витрины. Она позволяет себе на долю секунды погрузиться в эту историю, которая уносит ее в глубь веков.