В это время в России 2 (14) июля 1812 года армия М.Б. Барклая-де-Толли переправилась на правый берег реки Двины и двинулась на юго-восток, в сторону Полоцка. А 7 (19) июля император Александр наконец-то оставил армию.
6 (18) июля российские войска подошли к Полоцку, а 8 (20) июля выступили к Витебску. В Полоцке же приближенные убедили императора уехать из армии в Москву. Покидая войска, русский монарх, по словам адъютанта Барклая В.И. Левенштерна, заявил главнокомандующему: «Поручаю вам свою армию; не забудьте, что у меня второй нет; эта мысль не должна покидать вас».
Карл фон Клаузевиц рассказывает: «Генерал Барклай в своих докладах самым энергичным образом возражал против сражения под Дриссой и требовал, прежде всего, соединения обеих армий, в чем он был совершенно прав. При таких обстоятельствах император принял решение отказаться от командования армией, временно поставить во главе всех войск генерала Барклая, сперва отправиться в Москву, а оттуда в Петербург <..> Несомненно, что лучшего решения император принять не мог»109.
В своем конечном выводе известный военный историк абсолютно точен, а вот в деталях он ошибается. На самом деле, император не поставил во главе всех войск Барклая-де-Толли ни в начале войны, ни теперь. По понятным причинам, это страшно стесняло любившего порядок во всем Михаила Богдановича. По свидетельству тогдашнего адъютанта Барклая А.Н. Муравьева, от царившей в армии неразберихи генерал «часто приходил в отчаяние: проекты за проектами, планы и распоряжения, противоречащие друг другу, все это <..> нарушало спокойствие»110.
Историк Н.А. Троицкий задается справедливым вопросом: «Царь всем мешал (Барклаю в особенности), всё и вся путал, но мог ли кто сказать ему об этом прямо?»111
М.Б. Барклай-де-Толли облегченно вздохнул, однако очень скоро он понял, что никаким главнокомандующим русскими армиями не стал. Да, под его командованием по-прежнему была 1-я Западная армия, но никакого официального документа относительно 2-й Западной армии император по одной ему ведомой причине не оставил. Более того, ситуация сложилась такая, что князь Багратион и не обязан был подчиняться приказам Барклая, так как оба они «превратились в совершенно самостоятельных главнокомандующих частными армиями»112.
Специально исследовавший этот вопрос А.А. Подмазо пишет: «По тогдашней практике, общее командование принимал генерал, имевший над всеми старшинство в чине <..> М.Б. Барклай-де-Толли и П.И. Багратион были произведены в чин генерала от инфантерии в один день (20.03.1809), только Багратион был расположен в приказе выше и следовательно имел старшинство в чине перед Барклаем. Исходя из этого, Багратион должен был принять общее командование. Однако в армиях кроме них находились и другие генералы, имевшие над Барклаем и Багратионом преимущество в чине (например, Л.Л. Беннигсен и А. Вюртембергский, кроме того в армии был брат царя Константин Павлович)»113.
Естественно, подобное положение привело к тому, что «сразу же начались интриги по поводу общего командования. П.И. Багратион, несмотря на то что он мог требовать подчинения себе младшего по чину, видимо осознав ситуацию, предоставил общее командование над объединенными армиями М.Б. Барклаю-де-Толли, как военному министру. Это была лишь добрая воля Багратиона, и он в любой момент мог отказаться выполнять приказы Барклая. При этом никаких претензий к нему не могло бы быть предъявлено»114.
Вывод из вышесказанного может быть только один – 42 дня, прошедших с момента отъезда императора Александра до приезда М.И. Кутузова, Барклай-де-Толли оставался командующим лишь одной из армий – «подобно Багратиону и Тормасову, на равных с ними началах»115.
Нелепость подобного положения, совершенно недопустимого на войне, усугублялась еще и тем, что Михаил Богданович «не мог, даже как военный министр, отдавать приказы армиям А.П. Тормасова и П.В. Чичагова»116.
Более того, Барклай-де-Толли лишился еще и значительной части своей армии. Произошло это после того, как в районе Дриссы был оставлен 1-й корпус генерал-лейтенанта П.Х. Витгенштейна, в котором состояло примерно 25 тыс. человек при 120 орудиях. При этом граф Витгенштейн получил приказ прикрывать пути наступления наполеоновских войск на Санкт-Петербург.
Итак, 2 (14) июля 1812 года 1-я Западная армия, вынужденно потеряв из своего состава самый мощный корпус, перешла за Двину. Двигаться приходилось очень быстро, так как Барклай опасался флангового удара Наполеона.
6 (18) июля армия Барклая-де-Толли подошла к Полоцку, и, пройдя этот город, расположилась лагерем на Витебской дороге. При этом Михаил Богданович сообщил князю Багратиону, что будет в Витебске 11 июля.
Как пишет Карл фон Клаузевиц, «в Витебске рассчитывали <..> соединиться с Багратионом, притом дорога на Витебск продолжалась дальше на Смоленск, где выходила на большой Московский тракт; она представляла вполне естественную линию отступления для соединения как с Багратионом, так и с подкреплениями, двигавшимися из центральных областей. Это направление было признано генералом Барклаем единственным по своей целесообразности»117.
И действительно, 11 (23) июля 1-я Западная армия вступила в Витебск.
В это время Михаил Богданович написал жене: «Неприятель выдвинул часть своих превосходных сил между 1-й и 2-й армиями с целью открыть себе дорогу в сердце России <..> Я надеюсь, что это будет предотвращено. Я нахожусь теперь на скользком пути, на котором многое зависит от счастья»118.
Как видим, Барклай прекрасно понимал всю непопулярность выбранного им плана военных действий, но он был уверен в своей правоте и просил для себя лишь немного удачи.
Альбрехт Адам. Сражение при Островно 26 июля 1812 года. 1845. Островно – место под Витебском
В Витебске к Барклаю-де-Толли пришло известие о том, что князь Багратион уже находится в Могилёве, то есть в ста километрах к югу от Витебска. Обрадованный этим, Барклай полагал уже соединение 1-й и 2-й армий делом «совершенно обеспеченным»119.
Но, как говорится, не тут-то было…
Конечно, князь Багратион хотел идти к Витебску, но маршал Даву успел взять Минск и отрезал ему путь на северо-восток. С юга наперерез князю Багратиону шел Жером Бонапарт, который должен был замкнуть кольцо окружения вокруг 2-й Западной армии у Несвижа. Корпус Даву в этот момент насчитывал 40 тыс. человек, у Жерома в трех корпусах его группы было около 70 тыс. человек. Итого: 110 тыс. человек. У Багратиона людей было в два с лишним раза меньше.
«Куда ни сунусь, везде неприятель, – писал Багратион генералу Ермолову. – Что делать? Сзади неприятель, сбоку неприятель… Минск занят… и Пинск занят»120.
В результате князь Багратион вынужден был идти через Слуцк и Бобруйск на Могилёв, но и там, после сражения под Салтановкой, имевшего место 11 (23) июля, он не смог прорваться на соединение с Барклаем-де-Толли и пошел к Смоленску кружным путем через Мстиславль.
Естественно, Михаил Богданович ничего этого не знал и знать не мог.
У военного историка генерала М.И. Богдановича читаем: «Барклай-де-Толли, введенный в заблуждение слухами о занятии князем Багратионом Могилёва <..> писал смоленскому губернатору, что он вместе с Багратионом перейдет к наступательным действиям»121.
Письмо это было им написано 11 (23) июля 1812 года. В тот момент Барклай не имел точных сведений ни о численности противника, ни о маневрах Багратиона. В результате он решил идти навстречу 2-й Западной армии. Но очень скоро его планы изменились. Историк Е.В. Анисимов по этому поводу пишет: «Двигаться дальше, на Оршу, как поначалу объявил в своем письме к Багратиону Барклай, главнокомандующий 1-й армией отказался. Войска, пройдя форсированным маршем по тяжелой дороге, были истомлены до предела, нужен был отдых хотя бы на один день. К тому же солдатам не хватало провианта, и его начали брать силой у местного населения»122.
На самом деле заставили Барклая отказаться от намеченного движения на юг известия о быстром движении основных сил Наполеона к Витебску. И тогда он решил, что «позиция под Витебском весьма удобна для сражения»123.
Нужно было только обязательно дождаться подхода армии князя Багратиона. Однако…
Генерал Ермолов со свойственной ему пылкостью раскритиковал позицию под Витебском, заявив, что она имеет множество недостатков. Позднее он написал об этом так: «Местоположение по большей части покрыто было до того густым кустарником, что квартирьеры, не видя один другого, откликались на сигналы; позади трудный переход через глубокий ров; сделать спуски недоставало времени. Главной целью было закрыть город. Я возразил против неудобств позиции, объяснив следующее мое мнение. Дать генеральное сражение опасно, будучи отдаленными от средств пополнить потери. Еще не уничтожена совершенно надежда соединиться с 2-ю армией <..> Если решено принять сражение, то лучше несравненно устроить армию по другую сторону города, имея во власти своей кратчайшую на Смоленск дорогу»124.
М.Б. Барклай-де-Толли, оценив основательность доводов своего начальника штаба, приказал отвести войска назад за город.
А тем временем, 12 (24) июля 1812 года, Наполеон находился в полусотне километров от Витебска.
М.Б. Барклай-де-Толли, умоляя князя Багратиона поторопиться, писал: «Глас отечества призывает нас к согласию. Оно есть вернейший залог наших побед и полезнейших от них последствий, ибо от единого недостатка в согласии даже славнейшие герои не могли предохранить себя от поражения. Соединимся и сразим врага России! Отечество благословит согласие наше!»125
Но Багратиона все не было, и Барклай, твердый в своем намерении соединить две армии, решился принять сражение при Островно – оно имело место 13 (25) июля, и в нем был убит генерал-майор М.М. Окулов[8] – хотя, как утверждает генерал М.И. Богданович, «занятая им позиция не представляла выгод в оборонительном отношении».
Этот же авторитетный специалист дает нам такую оценку возможного результата сражения для армии Барклая-де-Толли: «Несоразмерность его сил с неприятельскими не подавала вероятности в успехе. С нашей стороны можно было ввести в дело не более 80 тысяч человек против 150 тысяч наполеоновской армии»126127.
От себя добавим, что Наполеон с таким превосходством в численности войск мог легко обойти позицию Барклая и отрезать ему путь к Поречью. Тем не менее генерал уже известил императора Александра о готовящемся сражении, написав ему: «Я взял позицию и решился дать Наполеону генеральное сражение»128.
А потом он вдруг приказал своим войскам продолжить отступление. «Обычно это решение объясняют тем, что 15 июля он получил от Багратиона известие о неудаче под Могилёвом и невозможности соединиться с 1-й армией, а также о том, что французы угрожают непосредственно Смоленску»129.
На самом деле произошло следующее. Утром 15 (27) июля от князя Багратиона прибыл поручик Н.С. Меншиков и передал сообщение о том, что, к сожалению, князь не может пробиться на север (к Орше) через Могилёв, а посему он вынужден был перейти Днепр, дабы взять направление на Смоленск.
Для Барклая это означало, что нужно было вновь начинать отступление, тем более что и его начальник штаба генерал Ермолов «предрекал ему, в случае боя на позиции впереди Витебска, неизбежную гибель армии»130.
В этой непростой ситуации Барклай де Толли решил собрать военный совет.
На нем генерал Ермолов заявил, что надо, «немедленно снявшись с позиции, начать отступление; в противном случае, армия подвергается поражению по частям»131.
Портрет Алексея Петровича Ермолова из «Военной энциклопедии». 1912–1913
Все согласились с мнением Ермолова, один лишь генерал Н.А. Тучков 1-й предложил остаться на занимаемой позиции до вечера.
В итоге, Барклай-де-Толли, разделяя убеждение своего начальника штаба, приказал отступать через Поречье к Смоленску.
Военный историк генерал Д.П. Бутурлин констатирует: «Намерение дать сражение, принятое единственно с тем, чтобы не потерять сообщений своих со Второй армией, которую предполагали уже при Орше, было оставлено, и Барклай-де-Толли решился отступить к городу Поречье, дабы иметь всегда возможность предупредить неприятеля у Смоленска»132.
Таким образом, как пишет историк войны 1812 года Н.А. Полевой, теперь «не Витебск, но Смоленск являлся той точкой, где могла остановиться русская армия»133.
Увидев, что не может рассчитывать на князя Багратиона под Витебском, М.Б. Барклай-де-Толли отказался от своего плана. 15 (27) июля он доложил императору Александру: «Я принужден против собственной воли сего числа оставить Витебск»134.
Карл фон Клаузевиц рассказывает: «Однако для русских представляло все же немалый, хотя и побочный интерес попасть в Смоленск, чтобы скорее соединиться с Багратионом; в Смоленске можно было продержаться несколько дней; там находились значительные запасы и кое-какие подкрепления, поэтому для Наполеона, безусловно, представляло интерес отбросить русских от этого города»135.
Во второй половине дня, 15 (27) июля, Барклай, как пишет историк Анри Лашук, «исчез в направлении Смоленска»136.
По мнению Карла фон Клаузевица, «это явилось истинным счастьем, и мы вправе сказать, что русская армия <..> была спасена»137.
Это может показаться удивительным, но Наполеон узнал об отходе русских только утром следующего дня. Объясняя это, историк Н.А. Троицкий обращает особое внимание на то, как отступил Барклай: «Перед рассветом ординарец Мюрата разбудил Наполеона: Барклай ушел! Оставив на месте биваков огромные костры, которые до утра вводили французов в заблуждение, Барклай ночью тихо тремя колоннами увел свою армию к Смоленску»138.
Сказать, что Наполеон был взбешен, это значит – ничего не сказать.
А маневр был произведен так, что в штабе Наполеона никто не мог понять: куда делась русская армия? В каком направлении ее преследовать? И что вообще произошло?
Нельзя представить себе всеобщего разочарования и, в частности, разочарования императора, когда на рассвете стало несомненным, что русская армия скрылась, оставив Витебск. Нельзя было найти ни одного человека, который мог бы указать, по какому направлению ушел неприятель, не проходивший вовсе через город. В течение нескольких часов пришлось подобно охотникам выслеживать неприятеля по всем направлениям, по которым он мог пойти. Но какое из них было верным? По какому из них пошли его главные силы, его артиллерия? Этого мы не знали.
Наполеон вызвал к себе начальника штаба маршала Мюрата генерала Белльяра и спросил его о состоянии кавалерии. Тот честно ответил, что «кавалерия сильно тает, слишком длительные переходы губят ее, и во время атак можно видеть, как храбрые бойцы вынуждены оставаться позади, потому что лошади не в состоянии больше идти ускоренным аллюром»139.
– Еще несколько дней таких маршей, – добавил бесхитростный герой многих сражений, – и кавалерия вообще исчезнет.
Наполеон в бешенстве бросил свою саблю на разложенную перед ним карту…
Он, «казалось, недоумевал и не знал, на что решиться. Все планы его были расстроены <..> Он мог провозглашать Европе, что русские бегут от него, но сам хорошо видел и понимал, что не робость уклоняет русских от боя»140.
По мнению историка В.М. Безотосного, «в Витебске Наполеон начал испытывать колебания в вопросе о целесообразности дальнейшего движения вперед»141.
Трехдневные бои в районе Витебска, по данным историка Анри Лашука, «стоили французским войскам около 3 тыс. убитых и раненых, но русские, хотя и были обороняющейся стороной, потеряли еще больше – свыше 4500 человек»142.
В донесении императору Александру от 15 (27) июля М.Б. Барклай-де-Толли написал: «Войска Вашего Императорского Величества в течение сих трех дней с удивительною храбростью и духом сражались противу превосходного неприятеля. Они дрались как россияне, пренебрегающие опасностями и жизнью за государя и отечество <..> Одни неблагоприятствующие обстоятельства, не от 1-й армии зависящие, принудили ее к отступлению <..> Непоколебимая храбрость войск дает верную надежду к большим успехам»143.
Итак, 1-я Западная армия отошла от Витебска тремя колоннами.
В свою очередь, Наполеон, лишенный какой-либо достоверной информации, был вынужден делать свои распоряжения наугад, исходя из предположения, что Барклай не мог отступить иначе как к Смоленску, дабы постараться войти в соединение с князем Багратионом.
Как отмечает историк Анри Лашук, стояла «изнуряющая жара душного русского лета», и треть армии Наполеона «болела или погрязла в мародерстве»144.
Во французском лагере ощущались усталость и недовольство. Понять людей, находившихся под знаменами Наполеона, можно: все было уже не так блестяще, как в начале войны, и «преследование отступающего противника происходило среди “пустыни”, освещаемой по ночам заревом горящих селений»145.
С другой стороны, офицер русской артиллерии Н.Е. Митраевкий в своих «Воспоминаниях» рассказывал: «Во весь наш поход от Лиды до Дриссы и оттуда до Смоленска, несмотря на <..> трудные переходы, все до последнего солдата были бодры и веселы. Больных и отсталых было не более, как в обыкновенных походах; лошади были в хорошем теле и не изнурены»146.
Похоже, что именно это обстоятельство и привело в итоге к тому, что Барклаю-де-Толли и Багратиону удалось, наконец, опередить корпуса Великой армии Наполеона на пути к Смоленску – городу, который по всей справедливости можно назвать ключом от всей России.
Историк Н.А. Полевой описывает действия М.Б. Барклая-де-Толли следующим образом: «Он шел на Поречье, охраняя отправленные туда обозы и тяжести; Дохтуров был отряжен поспешно в Смоленск, предупреждая могущее быть движение туда Наполеона. Он достиг Смоленска 31 июля. Барклай-де-Толли был в Поречье 29-го и 1 августа также сдвинулся к Смоленску»147.
Теперь уже ничто не могло воспрепятствовать соединению 1-й и 2-й Западных армий.
20 июля (1 августа) главные силы 1-й Западной армии соединились в Смоленске и стали лагерем. В то же время и князь Багратион быстро шел к этому русскому городу.
Надежды Наполеона на быструю развязку рушились. На этот раз он уже совсем, казалось, держал победу в руках, и снова она ускользнула, и самые верные, самые на этот раз бесспорные расчеты рассеялись, как дым.
Как ни стремился Наполеон разбить русские армии порознь, у него ничего не получилось. Пройдя за 38 дней отступления более 600 км, 22 июля (3 августа) 1-я и 2-я Западные армии соединились в районе Смоленска. Это было первой большой неудачей Наполеона в войне 1812 года.
21 июля (2 августа), то есть когда обе русских армии находились на расстоянии всего одного перехода друг от друга, князь Багратион лично приехал в Смоленск и тотчас же явился к Барклаю. При встрече Михаил Богданович сказал:
– Узнал о вашем приезде в Смоленск… А то я уже сам готов был ехать к вам.
Генерал А.И. Михайловский-Данилевский рассказывает: «При свидании главнокомандующих все объяснилось; недоразумения кончились <..> Князь Багратион был старше Барклая-де-Толли в чине, но от Барклая-де-Толли, как облеченного особенным доверием монарха, не были сокрыты мысли Его Величества насчет войны, и ему, как военному министру, были также известны состояние и расположение резервов, запасов и всего, что было уже сделано и приготовлялось еще для обороны государства. Князь Багратион подчинил себя Барклаю-де-Толли, который в прежних войнах бывал часто под его начальством. Первое свидание продолжалось недолго. Оба главнокомандующие расстались довольные друг другом»148.
Портрет Александра Ивановича Михайловского-Данилевского из 3-го тома книги «Сторусских литераторов. 1845. Копия с картины неизвестного художника
После этого Барклай написал императору Александру: «Долгом почитаю доложить, что мои сношения с князем Багратионом самые лучшие»149.
В свою очередь, князь Багратион написал Его Величеству: «Порядок и связь, приличные благоустроенному войску, требуют всегда единоначалия; еще более теперь, когда дело идет о спасении отечества»150.
В ответ император написал Барклаю-де-Толли: «Я весьма обрадовался, услышав о добром согласии вашем с князем Багратионом. Вы сами чувствуете всю важность настоящего времени, и что всякая личность должна быть устранена, когда дело идет о спасении отечества»151.
В тот же день император ответил и князю Багратиону: «Зная ваше усердие к службе и любовь к отечеству, я уверен, что в настоящее, столь важное для оного время, вы отстраните все личные побуждения, имея единственным предметом пользу и славу России. Вы будете к сей цели действовать единодушно и с непрерывным согласием, чем приобретете новое право на мою признательность»152.
Эх, если бы всё так и обстояло на самом деле…
А ведь объединенным русским армиям «надлежало только сообразить дальнейшие действия»153.
К сожалению, «сообразить дальнейшие действия» было весьма непросто, если не сказать невозможно, и проблема тут состояла в том, что все разговоры о единодушии и согласии между Барклаем и Багратионом представляли собой лишь попытку выдать желаемое за действительное.
Гораздо лучше осведомленный о реальном положении дел в войсках генерал А.П. Ермолов потом в своих «Записках» написал о Барклае-де-Толли так: «Соединение с князем Багратионом не могло быть ему приятным; хотя по званию военного министра на него возложено начальство, но князь Багратион по старшинству в чине мог не желать повиноваться. Это был первый пример в подобных обстоятельствах и, конечно, не мог служить ручательством за удобство распоряжений»154.
Император формально не передавал генералу Барклаю верховного командования над обеими армиями, опасаясь обидеть князя Багратиона. Правда, Барклай был старшим генерал-аншефом (генералом от инфантерии), и этого обстоятельства, в крайнем случае, было бы достаточно для того, чтобы иметь некоторый авторитет перед другими генералами; однако для такого ответственного поста, как командование армиями, значение одного старшинства в чине никогда не считалось достаточным, и во всех государствах признавалось необходимым специальное полномочие монарха. Так как Багратион был лишь немногим моложе Барклая, а боевая слава обоих была приблизительно одинаковая, то император, конечно, предвидел, что определенно подчеркнутое подчинение его Барклаю будет обидным. Как, собственно, обстояло дело с главнокомандованием, никто в точности не знал, да и теперь, я полагаю, историку нелегко ясно и определенно высказаться по этому вопросу, если он не признает, что император остановился на полумере; надо полагать, что он рекомендовал князю Багратиону входить в соглашение с Барклаем по всем вопросам вплоть до изменений в группировке. Автору неизвестно, имелось ли уже тогда намерение поставить во главе обеих армий князя Кутузова, однако в войсках стали говорить об этом назначении лишь незадолго перед тем, как оно состоялось, и притом как о мере, ставшей необходимой вследствие нерешительности Барклая. По всей вероятности, император захотел посмотреть, как поведет дело Барклай, и тем самым оставить себе открытым путь для назначения другого главнокомандующего.
Сказанное выше, безусловно, нуждается в пояснениях.
Прежде всего, Багратион был не «лишь немногим моложе» Барклая-де-Толли. Он был моложе его на одиннадцать с лишним лет. Что же касается всего остального, то тут лучше привести оценку находившегося гораздо более «в курсе» генерала А.П. Ермолова. В его «Записках» читаем:
«Князь Багратион приехал к главнокомандующему, сопровождаемый несколькими генералами, большой свитой, пышным конвоем. Они встретились с возможным изъявлением вежливости, со всеми наружностями приязни, с холодностью и отдалением в сердце один от другого. Различные весьма свойства их, нередко ощутительна их противоположность. Оба они служили в одно время, довольно долго в небольших чинах и вместе достигли звания штаб-офицеров.
Барклая-де-Толли долгое время невидная служба, скрывая в неизвестности, подчиняла порядку постепенного возвышения, стесняла надежды, смиряла честолюбие. Не принадлежа превосходством дарований к числу людей необыкновенных, он излишне скромно ценил хорошие свои способности и потому не имел к самому себе доверия, могущего открыть пути, от обыкновенного порядка не зависящие»155.
Прежде чем продолжить цитирование слов генерала Ермолова о Барклае, хотелось бы сказать следующее: Алексей Петрович не любил Михаила Богдановича.
Историк В.Н. Балязин по этому поводу пишет: «Для Барклая Ермолов идеальной фигурой не был. Признавая его несомненные воинские дарования, огромную память, неутомимость в труде, обширные познания в деле и незаурядную храбрость, Барклай, вместе с тем, знал, что Ермолов не любит его, что он коварен и отменно хитер, и от него можно нажить немалых козней <..> Но, как бы то ни было <..> ему пришлось служить с Ермоловым до конца войны»156.
По мнению историка А.Г. Тартаковского, Ермолов «был в изрядной мере наделен и двуличием, и уклончивостью в отношениях с людьми, и способностью лавировать в острых ситуациях»157.
Нетрудно заметить, что в своих «Записках» генерал Ермолов совсем не щадит Михаила Богдановича. Более того, «именно он, как никто другой, разжигал в главной квартире враждебные Барклаю настроения»158.
И, что характерно, делал это Ермолов крайне несправедливо, что невольно наводит на мысль об известной зависти. Недаром же сам он говорит о том, что Барклай «возбудил во многих зависть»159.
Заметим, что завидовать Ермолову было чему, ведь его военная карьера, несмотря на все его достоинства, складывалась весьма непросто: он получил чин полковника в 1805 году, а генерал-майора – в 1808 году, хотя два раза представлялся годом раньше, а ведь в том же 1807 году Барклай-де-Толли тоже был всего лишь генерал-майором.
Портрет князя Петра Ивановича Багратиона из «Энциклопедического лексикона». 1835
С другой стороны, в своих «Записках» А.П. Ермолов даже не скрывает своего восхищения князем Багратионом. Сравнивая Барклая и Багратиона, он пишет:
«Князь Багратион, на те же высокие назначения возведенный (исключая должности военного министра), возвысился согласно с мнением и ожиданиями каждого. Конечно, имел завистников, но менее возбудил врагов. Ума тонкого и гибкого[9], он сделал при дворе сильные связи. Обязательный и приветливый в обращении, он удерживал равных в хороших отношениях, сохранил расположение прежних приятелей. Обогащенный воинской славой, допускал разделять труды свои, в настоящем виде представляя содействие каждого. Подчиненный награждался достойно, почитал за счастие служить с ним, всегда боготворил его. Никто из начальников не давал менее чувствовать власть свою; никогда подчиненный не повиновался с большею приятностью. Обхождение его очаровательное! Нетрудно воспользоваться его доверенностью, но только в делах, мало ему известных. Во всяком другом случае, характер его самостоятельный. Недостаток познаний или слабая сторона способностей может быть замечаема только людьми, особенно приближенными к нему.
Барклай-де-Толли до возвышения в чины имел состояние весьма ограниченное, скорее даже скудное, должен был смирять желания, стеснять потребности. Такое состояние, конечно, не препятствует стремлению души благородной, не погашает ума высокие дарования; но бедность, однако же, дает способы явить их в приличнейшем виде. Удаляя от общества, она скрывает необходимо среди малого числа приятелей, не допуская сделать обширные связи, требующие нередко взаимных послуг, иногда даже самых пожертвований. Семейная жизнь его не наполняла всего времени уединения: жена немолода, не обладает прелестями, которые могут долго удерживать в некотором очаровании, все другие чувства покоряя. Дети в младенчестве, хозяйства военный человек не имеет! Свободное время он употребил на полезные занятия, обогатил себя познаниями. По свойствам воздержан во всех отношениях, по состоянию неприхотлив, по привычке без ропота сносит недостатки. Ума образованного, положительного, терпелив в трудах, заботлив о вверенном ему деле; нетверд в намерениях, робок в ответственности; равнодушен в опасности, недоступен страху. Свойств души добрых, не чуждый снисходительности; внимателен к трудам других, но более людей, к нему приближенных. Сохраняет память претерпенных неудовольствий: не знаю, помнит ли оказанные благотворения. Чувствителен к наружным изъявлениям уважения, недоверчив к истинным чувствам оного. Осторожен в обращении с подчиненными, не допускает свободного и непринужденного их обхождения, принимая его за несоблюдение чинопочитания. Боязлив пред государем, лишен дара объясняться. Боится потерять милости его, недавно пользуясь ими, свыше ожидания воспользовавшись. Словом, Барклай-де-Толли имеет недостатки, с большею частию людей неразлучные, достоинства же и способности, украшающие в настоящее время весьма немногих из знаменитейших наших генералов. Он употребляет их на службе с возможным усердием, с беспредельною приверженностью государю наилучшего верноподданного!
Князь Багратион с равным недостатком состояния брошен был случайно в общество молодых людей, в вихрь рассеянности. Живых свойств по природе, пылких наклонностей к страстям, нашел приятелей и сделал с ними тесные связи. Сходство свойств уничтожало неравенство состояния. Расточительность товарищей отдаляла от него всякого рода нужды, и он сделал привычку не покоряться расчетам умеренности. Связи сии облегчили ему пути по службе, но наставшая война, отдаляя его от приятелей, предоставив собственным средствам, препроводила в Италию под знамена Суворова. Война упорная требовала людей отважных и решительных, тяжкая трудами – людей, исполненных доброй воли. Суворов остановил на нем свое внимание, проник в него, отличил, возвысил!
Современники князя Багратиона, исключая одного Милорадовича, не были ему опасными. Сколько ни умеренны были требования Суворова, но ловкий их начальник, провожая их к общей цели, отдалил столкновение частных их выгод. Багратион возвратился из Италии в сиянии славы, в блеске почестей. Неприлично уже было ни возобновить прежние связи, ни допустить прежние вспомоществования: надобно было собственное состояние. Государь избрал ему жену прелестнейшую, состояние огромное, но в сердце жены не вложил он любви к нему, не сообщил ей постоянства! Нет семейного счастия, нет домашнего спокойствия! Уединение – не свойство Багратиона; искать средств в самом себе было уже поздно, рассеянность сделалась потребностью; ее усиливало беспрерывное в службе обращение. С самых молодых лет без наставника, совершенно без состояния, князь Багратион не имел средств получить воспитание. Одаренный от природы счастливыми способностями, остался он без образования и определился в военную службу. Все понятия о военном ремесле извлекал он из опытов, все суждения о нем из происшествий, по мере сходства их между собою, не будучи руководим правилами и наукою и впадая в погрешности; нередко однако же мнение его было основательным. Неустрашим в сражении, равнодушен в опасности. Не всегда предприимчив, приступая к делу; решителен в продолжении его. Неутомим в трудах. Блюдет спокойствие подчиненных; в нужде требует полного употребления сил. Отличает достоинство, награждает соответственно. Нередко однако же преимущество на стороне тех, у кого сильные связи, могущественное у двора покровительство. Утонченной ловкости пред государем, увлекательно лестного обращения с приближенными к нему. Нравом кроток, несвоеобычлив, щедр до расточительности. Не скор на гнев, всегда готов на примирение. Не помнит зла, вечно помнит благодеяния. Короче сказать, добрые качества князя Багратиона могли встречаться во многих обыкновенных людях, но употреблять их к общей пользе и находить в том собственное наслаждение принадлежит его невыразимому добродушию! Если бы Багратион имел хотя ту же степень образованности, как Барклай-де-Толли, то едва ли бы сей последний имел место в сравнении с ним».161
Историк С.П. Мельгунов по этому поводу совершенно справедливо замечает: «Как ни бледна характеристика Барклая, сделанная Ермоловым в “Записках”, но и она много говорит, если принять во внимание, что эта характеристика исходит от друга Багратиона, в свою очередь, повинного в интригах и известного своей нелюбовью к “немцам”»162.
Впрочем, оставим мнение генерала Ермолова о Барклае и Багратионе на его совести. В конце концов, каждый человек имеет право на свою собственную оценку происходящего. А пока отметим, что, несмотря на полную непохожесть и нескрываемую враждебность по отношению к Барклаю, при встрече в Смоленске князь Багратион заявил, что «весьма охотно будет служить под его начальством»163.
Можно ли было верить этим словам? Конечно же, нет. Как подчеркивает историк А.Г. Тартаковский, «подчинение это было чисто символическим и эфемерным, что обнаружилось буквально через несколько дней»164.
Карл фон Клаузевиц по этому поводу пишет: «Армия радовалась такому единению, но, по правде говоря, оно было недолговечным, потому что скоро выявилось различие во взглядах, и на этой почве возникли недоразумения»165.
Опять недоразумения… И опять самого субъективного свойства… Как будто не было в российских вооруженных силах объективных проблем…
25 июля (6 августа) 1812 года состоялся военный совет, на котором присутствовали Барклай-де-Толли, князь Багратион, начальники их штабов и еще несколько высших офицеров.
Генерал И.Ф. Паскевич, командовавший тогда бригадой в 7-м пехотном корпусе генерала Раевского, рассказывает об этом военном совете следующее: «Полковник Толь первый подал мнение, чтобы, пользуясь разделением французских корпусов, расположенных от Витебска до Могилёва, атаковать центр их временных квартир, сделав движение большей частью сил наших, к местечку Рудне. Хотя сначала намеревались было ожидать неприятеля под Смоленском и действовать сообразно сего движения, но как между тем получено было известие, что против нашего правого фланга неприятель выдвинул корпус вице-короля Итальянского с кавалерией, то и решились, по мнению полковника Толя, идти атаковать его, полагая, что и вся армия Наполеона там находится»166.
Неизвестный художник. Литография. Портрет Ивана Федоровича Паскевича. 1829
Военный историк и генерал Д.П. Бутурлин также утверждает, что именно полковник Толь предложил «немедленно атаковать <..> обратив главную громаду российских сил к местечку Рудне. Он представил, что, действуя с быстротою, должно надеяться легко разорвать неприятельскую линию»167.
По словам Д.П. Бутурлина, «мнение сие принято было всеми единодушно»168.
А вот это – неправда. Это князь Багратион всегда, не глядя, выступал исключительно за наступление.
Историк В.М. Безотосный по этому поводу дает очень четкое определение: «Победила точка зрения Багратиона, поддержанная большинством голосов»169.
Что же касается Барклая, то он был против этого.
Генерал М.И. Богданович в связи с этим уточняет: «Последствия показали, что мы не имели тогда верных сведений ни о числе Наполеоновых войск, ни о расположении их, и потому весьма трудно судить, какую степень вероятности успеха представлял план, предложенный Толем. Осторожный, хладнокровный Барклай, хотя и считал неприятеля слабейшим и более растянутым, нежели как было в действительности, однако же оставался убежденным, что тогда еще не настало время к решительному противодействию войскам Наполеона»170.
Итак, Барклай-де-Толли был против наступления на Рудню. Но при этом ему «было известно общее жаркое желание войск и начальников их – помериться с неприятелем и положить предел успехам его», и к тому же «сам государь изъявлял ему надежду свою, что соединение наших армий будет началом решительного оборота военных действий»171.
Как видим, Барклай находился под очень сильным давлением, в том числе и самого императора Александра I, а мнение последнего всегда и во всем было решающим, и ослушаться его было практически невозможно.
Император Александр написал тогда Михаилу Богдановичу: «Я с нетерпением ожидаю известий о ваших наступательных движениях»172.
По сути, это был приказ наступать, и никак иначе понимать эти слова импертора невозможно.
Генерал М.И. Богданович констатирует:
«Таким образом, Барклай находился в самом затруднительном положении: с одной стороны – собственное убеждение в невозможности противостоять сильнейшему противнику побуждало его уклоняться от решительной с ним встречи; с другой – все окружавшие его, вся армия; вся Россия и, в челе ее, сам государь, требовали, чтобы наши армии заслонили от врага родную землю. Оставаясь в бездействии у Смоленска, невозможно было остановить дальнейшее нашествие французов.
Таковы были обстоятельства, заставившие Барклая-де-Толли, при объяснении с Толем, изъявить, против собственного убеждения, готовность свою предпринять наступление, но не иначе, как обеспечивая сообщение войск со Смоленском и не подвергаясь опасности быть атакованным с обеих сторон. Для этого, по мнению Барклая, следовало, оставив 2-ю армию у Смоленска для прикрытия московской дороги, двинуть 1-ю против левого крыла неприятельской армии, овладеть пространством между Суражем и Велижем и занять его отрядом генерала Винцингероде. Когда же Первая армия таким образом утвердится на фланге неприятеля, тогда войска обеих армий должны были направиться к Рудне и действовать сосредоточенными силами»173.
22 июля (3 августа) Барклай доложил императору Александру: «Я намерен идти вперед и атаковать ближайший из неприятельских корпусов, как мне кажется, корпус Нея, у Рудни. Впрочем, по-видимому, неприятель готовится обойти меня с правого фланга корпусом, расположенным у Поречья»174.
На военном совете 25 июля (6 августа) полковник Людвиг фон Вольцоген предложил укрепить по возможности Смоленск и ждать в нем французов. Это предложение явно не согласовывалось с общим мнением о том, что у Смоленска не было выгодной оборонительной позиции.
Военный историк генерал М.И. Боданович подчеркивает: «За исключением Вольцогена, всегдашнего поборника отступления, и самого Барклая-де-Толли, все члены совета желали решительных наступательных действий, и потому положено было идти соединенными силами на центр неприятельского расположения, к Рудне»175.
Вышеизложенные обстоятельства дают право историку А.Г. Тартаковскому утверждать, что «в результате горячих дебатов» Барклаю-де-Толли «был навязан тот способ действий, который в глубине души он не одобрял»176.
А вот историк Е.В. Анисимов четко указывает на то, что «идея движения на Рудню принадлежала Багратиону»177. И еще он отмечает, что Барклай-де-Толли в тот момент «явно нервничал»178.
Еще бы тут не нервничать, когда все делается совсем не так, как следовало бы делать…
В.И. Левенштерн, бывший в 1812 году адъютантом Михаила Богдановича, потом рассказывал: «Я никогда не замечал у Барклая такого внутреннего волнения, как тогда; он боролся с самим собою: он сознавал возможные выгоды предприятия, но чувствовал и сопряженные с ним опасности»179.
Как видим, все это явно противоречит утверждению академика Е.В. Тарле о том, что Барклай «решил предупредить нападение на Смоленск и сам двинул было авангард в Рудню, но почти сейчас же отменил приказ»180.
Это неправда. На самом деле, не сам решил и не сам двинул. Скорее, Барклай, вопреки собственному убеждению, вынужден был согласиться с мнением военного совета, но «с условием не отходить от Смоленска более трех переходов – на случай, если Наполеон попытается отрезать русские войска от Смоленска»181.
А тем временем «нравом кроткий» и «обхождения очаровательного» князь Багратион, раздраженный всем, что делает Барклай, писал графу Ф.В. Ростопчину: «Между нами сказать, я никакой власти не имею над министром [Барклаем-де-Толли. – Авт.], хотя и старше я его. Государь по отъезде своем не оставил никакого указа на случай соединения, кому командовать обеими армиями, и по сей самой причине он, яко министр <..> Бог его ведает, что он из нас хочет сделать: миллион перемен в минуту, и мы, назад и вбок шатавшись, кроме мозолей на ногах и усталости, ничего хорошего не приобрели»182.
Русский план сражения под Смоленском. 5 августа 1812 года
В своей горячности этот «обязательный и приветливый в обращении» человек пошел еще дальше, пытаясь обвинять в военных неудачах самого императора: «От государя ни слова не имеем, нас совсем бросил. Барклай говорит, что государь ему запретил давать решительные сражения, и всё убегает. По-моему, видно государю угодно, чтобы вся Россия была занята неприятелем. Я же думаю, русский и природный царь должен наступательный быть, а не оборонительный»183.
Как бы то ни было, 26 июля (7 августа) 1812 года русские армии выступили из Смоленска. На этот момент, благодаря их соединению, «численность всего войска возросла до ста двадцати тысяч»184.
Войска двинулись к Рудне, в районе которой планировалось «встретить центр неприятельской армии»185.
При этом расчет делался на то, что «по дороге на Рудню есть удобные позиции, заняв которые можно было бы дать Наполеону генеральное сражение»186.
Но в ночь с 26 на 27 июля Барклай вдруг получил известие о сосредоточении войск противника у Поречья.
На самом деле, это означало следующее: все передовые посты французов отступили, кроме отряда, стоявшего в Поречье. Из этого Барклай заключил, что основные силы Наполеона должны были находиться между Поречьем и Витебском, а посему, опасаясь быть обойденным с фланга и отрезанным от Смоленска, он решил остановить свое движение к Рудне.
При таких условиях удар по воздуху в направлении Рудни являлся чрезвычайно опасным предприятием, так как он мог привести к потере пути отступления. Хотя это известие не было достоверным и представляло, скорее, плод различных соображений и догадок, и, хотя такое сосредоточение французской армии было явно неправдоподобно <..> однако невозможно было уговорить Барклая предпочесть неизвестное известному и помешать ему самому пойти с первой армией по дороге на Поречье, задержав на дороге в Рудню вторую армию.
Естественно, князь Багратион «был чрезвычайно недоволен отменой первоначального решения, и с этого времени стали постоянно возникать разногласия и споры между обоими генералами»187.
Эх, если бы только с этого времени…
Горячий по натуре князь П.И. Багратион с самого начала войны не скрывал своей неприязни к М.Б. Барклаю-де-Толли. С самого начала войны он ратовал за наступление и всячески критиковал стратегию военного министра. При этом обоих полководцев не могло не страшить возможное окружение. Именно поэтому, кстати сказать, было принято решение далеко от Смоленска не отходить и обеим армиям не отдаляться друг от друга дальше, чем на расстояние одного перехода.
Осторожность Барклая вполне понятна: Наполеон мог занять Смоленск и отрезать русские войска от Москвы. Абсолютно достоверных сведений о положении войск Наполеона у него не было, а посему слишком рисковать он не счел нужным. Позиция князя Багратиона была несколько иной: сам он вряд ли знал о противнике больше, чем Барклай-де-Толли, но зато был совершенно уверен, что действовать нужно иначе. Но вот как? Как и всегда, обладавший вулканическим темпераментом князь Багратион предпочитал довериться своей интуиции.
При этом в отношении Барклая он заявил следующее: «Невозможно делать лучше и полезнее для неприятеля, как он <..> Истинно, я сам не знаю, что мне делать с ним, и о чем он думает?»188
Право же, складывается впечатление, что все, что думал и делал Михаил Богданович, вызывало в тот момент у князя Петра Ивановича изжогу.
Как видим, противостояние Барклая и князя Багратиона под Смоленском лишь усилилось. В результате после соединения с 1-й Западной армией последний уже открыто стал обвинять Михаила Богдановича в неспособности руководить войсками.
Позднее Барклай так написал про свои отношения с князем Багратионом: «Я должен был льстить его самолюбию и уступать ему в разных случаях против собственного своего удостоверения, дабы произвести с большим успехом важнейшие предприятия»189.
Как следствие, и это отмечает британский военный историк Дэвид Чандлер, «личные разногласия Барклая и Багратиона дошли до такой степени, что это уже мешало согласованию действий их армий»190.
А тем временем русские войска на четыре дня (с 28 по 31 июля) вообще остановились и простояли на месте, непонятно чего ожидая. В результате у Багратиона «лопнуло терпение», и он, «в сущности, почти вышел из повиновения Барклаю»191.
А может быть, именно это и стало причиной «странного» стояния русских на пути к Рудне?
Окружавшие Барклая опять принялись за работу, чтобы побудить его предпринять новое наступление; и действительно, простояв четыре дня на дороге в Поречье, он снова совершил 13-го и 14-го два перехода по направлению к Рудне, но на этот раз было уже слишком поздно. Первая попытка атаковать французов вынудила их покинуть квартиры, в которых они расположились на отдых, и они снова двинулись вперед, 14-го перешли через Днепр близ Расасны и пошли на Смоленск. Это побудило сперва Багратиона, а за ним и Барклая двинуться к Смоленску, так как 15-го дивизия Неверовского, выдвинутая навстречу французам к Красному, после крайне неудачного боя укрылась в Смоленске.
То, что происходило в районе Рудни, британский генерал Роберт Вильсон[10], находившийся в 1812 году наблюдателем при русской ставке, называет «бесплодными маршами и контрмаршами, продолжавшимися в течение восьми дней».
Эти марши и контрмарши в треугольнике Смоленск – Рудня – Поречье «пагубно сказались на моральном состоянии войск и привели к активизации генеральской оппозиции по отношению к Барклаю-де-Толли»192193.
Генерал Роберт Вильсон рассказал потом следующее: «Барклай оставил все свои наступательные планы, если таковые у него на самом деле были, и с величайшей поспешностью двинулся к Смоленску»194.
По сути, русским войскам в данном случае просто повезло, ибо эти маневры на северо-западе от Смоленска (сперва к Рудне, потом к Поречью, потом опять к Рудне) едва не стали причиной их гибели, открыв Наполеону русский левый фланг и практически прямую дорогу на Смоленск с юго-запада.
Считается, что Наполеон, лично руководя войсками и переведя их на другой берег Днепра у Расасны, совершил «движение самое искусное из всех, сделанных им в течение сего похода»195.
Он перевел через Днепр почти 175 тыс. человек, пошел параллельно реке и легко мог без боя взять оставленный русскими Смоленск, отрезав обеим их армиям дорогу на Москву. Сделай он это, положение русских стало бы поистине катастрофическим. И фактически это была бы труднопоправимая ошибка, причем не «русских генералов», а конкретно князя Багратиона и того самого военного совета, мнение которого под давлением императора вынужден был принять Барклай-де-Толли.
Что же касается «крайне неудачного» боя под Красным, имевшего место 2 (14) августа, то в нем генерал Д.П. Неверовский со своей недавно сформированной дивизией, насчитывавшей всего 6 тыс. человек, выдержал атаки огромных сил французов. Он, «отчаянно сопротивляясь, теряя людей, медленно отступал к Смоленску»196.
Альбрехт Адам. Наполеон перед горящим Смоленском. 1837
В результате Неверовский, потеряв больше половины состава своей дивизии, все же сумел на время задержать наступление главных сил Наполеона и не позволил тому с ходу взять Смоленск.
Этот бой по праву следовало бы назвать одним из самых героических эпизодов войны 1812 года. Впрочем, не все даже советские историки, отлично умевшие «лепить» подвиги из ничего, сделали это. Например, генерал П.А. Жилин ограничился тем, что написал, что «Неверовский отступал, как лев», но его «небольшой отряд не смог, естественно, оказать длительное сопротивление»197.
И всего-то…
С другой стороны, независимый в своих суждениях британский военный историк Дэвид Чандлер специально подчеркивает, что именно Барклай «очень мудро приказал генералу Неверовскому передислоцировать свою дивизию <..> на южный берег Днепра для охраны подступов к Смоленску и наблюдения за французскими войсками»198.
Не подлежит никакому сомнению тот факт, что «если бы не доблестное сопротивление дивизии Неверовского, французская кавалерия вполне могла бы достичь Смоленска к вечеру 14 августа»199.
Что было бы тогда с отрезанными от своих тылов русскими армиями, можно лишь догадываться…