О том, что он и брат указаны бенефициарами в целых трех договорах страхования жизни, Чонвон узнал лишь после того, как его навестил сотрудник страховой компании. Сумма выплаты, полагавшейся им в связи с гибелью родителей в аварии, была настолько крупной, что с трудом укладывалась в голове девятнадцатилетнего Чонвона. Но проблема заключалась в том, что отец оставил за собой кредиты. Представившийся другом отца нотариус посоветовал сначала отказаться от наследства вместе со всеми долгами и после этого получить целиком страховую выплату. Чонвон, однако, упрямо настаивал на том, чтобы получить сперва деньги и расплатиться с оставшимися задолженностями. К тому моменту он как раз уже считался совершеннолетним, и потому с точки зрения закона это было возможно. После всех подсчетов стало ясно: для комфортной жизни суммы было бы недостаточно, но зато ее хватало полностью покрыть все долги. Чонвона обрадовала возможность погасить отцовские кредиты, однако нотариус был другого мнения. В итоге Чонвон остался непреклонен, и друг детства отца распрощался с ним, сказав, что больше ничего для него сделать не может. А перед уходом добавил:

– Ты, наверное, считаешь, что защищаешь этим честь покойного отца. Но разве о чести он беспокоился в свои последние моменты? Я думаю, нет.

Чонвону было все равно, о чем беспокоился отец. Он так его любил, а тот в итоге оказался предателем, – как и мать, которая не смогла его остановить. Ладно еще отец, но о чем думала она? Наверняка сказать нельзя, но, скорее всего, изначально отец собирался уйти один. А мама, похоже, догадалась о его намерении: отец никогда не мог утаить от нее даже самой маленькой лжи. И, судя по всему, в последний момент вместо детей она выбрала присоединиться к нему. Видимо, покидавшего нас отца ей было жаль больше, чем остававшихся одних сыновей. Ну или она не представляла жизни в мире, где его нет… И все же что бы ими ни двигало, не следовало так поступать. В какой бы тяжелой ситуации они ни находились, бросить детей было непростительно.

Конечно, Чонвон понимал, что причиной всему стали деньги, – и именно поэтому ему особенно не хотелось, чтобы они диктовали его жизнь. Убеждение нотариуса в том, что он поступил так ради сохранения отцовской чести, было неверным. Чонвон всего-навсего не хотел сам стать жертвой денег, сломавших жизнь его отца.

Суицидальные наклонности у Чонвона время от времени проявлялись с подросткового возраста – еще до того, как погибли родители. В школьные годы он даже как-то пытался совершить самоубийство, но успеха в итоге не достиг. Возможно, на самом деле ему тогда умирать и не хотелось. Это странное состояние, когда серьезного намерения покончить с собой у него не было, но мысли о суициде не останавливались, продолжалось довольно долгое время. Поначалу он предполагал, что это могло быть побочным эффектом, возникшим в ходе смягчения его детских проявлений аутизма до уровня недостаточно развитых социальных навыков, – процесс, который его родители воспринимали как чудо.

Однако, как ни парадоксально, после тщетной гибели родителей Чонвон о самоубийстве не задумывался. Все потому, что в наследство ему достались не только колоссальные долги и внезапно свалившаяся страховая выплата: помимо этого, рядом с ним оставался единственный во всем мире младший брат, о котором он должен был заботиться.

Будучи подростком, Чонвон, подобно Хемингуэю, подозревал, что он унаследовал «ген самоубийства». Это объяснило бы и завуалированный под несчастный случай суицид родителей: мол, в конце концов все дело было в генетике. Однако стоило Чонвону взять на себя ответственность за брата, от опасных побуждений удалось избавиться, и впоследствии ему даже пришла мысль, что хорошо бы совсем отмести вероятность того, что эта проблема была врожденной.

Для Чонвона жизнь без родителей не представлялась настолько романтичной, чтобы задумываться о чем-то вроде смерти. Страховая выплата целиком ушла на погашение долгов, и теперь, чтобы выжить, Чонвону приходилось браться за любую работу. Хорошо еще, что он никогда не возлагал больших надежд на учебу: теперь ему было не так обидно работать в то время, пока другие учились. А вот Чонан, наоборот, имел к этому способности, и потому, когда он решил подрабатывать репетиторством, Чонвон пылко запротестовал и заявил, что будет обеспечивать младшего брата сам. Так благодаря его стараниям Чонан доучился до магистратуры.

В том, что гибель родителей была не случайной аварией, а самоубийством, – хотя подобную версию не рассматривала даже страховая компания, – Чонвон окончательно убедился, узнав, что перед выездом отец слушал Токкату и фугу pе минор, BWV 565 Баха, самое известное в мире произведение для органа. Пластинку с композицией в исполнении Хельмута Вальхи Чонвон обнаружил только после похорон родителей: она все так же лежала на проигрывателе, словно у отца не нашлось времени убрать ее обратно в конверт. Под эту музыку главный герой фильма «Федра» мчится на машине по прибрежной дороге и падает с обрыва. Под музыку, растворяющуюся вместе с безумным воплем Энтони Перкинса[3].

А значит, это была совершенно иная ситуация, отличная от того, когда отец слушал композиции вроде «Мессии» Генделя или Мессы си минор Баха, наполненные одним лишь благоговением. К тому же Токкату и фугу исполнял Хельмут Вальха – великий музыкант, который, потеряв в шестнадцать лет зрение, неимоверными стараниями добился победы человеческого духа. Казалось бы, его пример должен был вселить в отца надежду. Должен был, но… может, у него это вызвало отчаяние из-за невозможности достичь желаемого? Конечно, Чонвону этого уже никогда не узнать. И потому он по-прежнему размышлял, по-прежнему сомневался.

В моменты, когда отца одолевали переживания или ему предстояло принять некое решение, он всегда слушал Гольдберг-вариации Баха в исполнении Розалин Тюрек. Музыка навевала на него сон, благодаря чему он мог отложить принятие решения, – это было для него чем-то вроде снотворного. Рецепт на него отец Чонвона иногда выписывал близким знакомым. Некоторые из них потом признавались, что от бессонницы не осталось и следа, и благодарили за рекомендацию такой скучной композиции. Происходило это нередко. Результат, правда, не совпадал с желаемым.

В игре Тюрек, для кого-то скучной, отец Чонвона находил таящиеся в однообразии пробелы и зазоры бытия. И время от времени эти пустоты становились для него утешением, потому что сами собой напоминали ему о том, что предстояло сделать. Как было бы хорошо, если бы в тот день он послушал не Токкату и фугу, а Тюрек. Ну или хотя бы погрузился в бесконечно повторяющиеся контрапункты[4] Чаконы Баха… В таком случае отец бы, наверное, спокойно провел ночь и смог бы встретить еще одно утро.

В отличие от сюжета «Федры», его родители не состояли в табуированных отношениях (естественно), и внешностью отец тоже был далек от Энтони Перкинса (здесь могут быть несогласные), но Чонвон чувствовал, словно видел это собственными глазами: в тот миг, слушая Баха, отец был погружен в мучительные раздумья. Кроме того, рядом с проигрывателем лежал альбом Ника Дрейка – возможно, он слушал его перед этим, а может, только собирался. Ник Дрейк трагично ушел из жизни в двадцать шесть лет, и, глядя на обложку, на которой певец в модных джинсах смотрит в окно, Чонвон не мог не подумать о своем предположении еще раз. Может, как и душа фолк-артиста, разрушенная из-за того, что он слишком рано попал в эпоху психоделического рока, отец день за днем проваливался в состояние, из которого не было возврата?

Еще возможно, что отец хотел превратить мир, где оставались только неудачи и долги, в мир со страховой выплатой и будущим для его сыновей. Однако Чонвон так и не смог смириться с этим. Если в этом действительно заключались намерения и планы отца, нельзя было допустить, чтобы они увенчались успехом. Даже после смерти он обязательно должен был осознать, что принял недопустимое решение, и раскаяться в том, что бросил своих детей. Вот почему Чонвон отказался оставить себе ту баснословную страховую сумму.

Благодаря своей довольно привлекательной внешности Чонвон на каждом новом месте работы получал от сверстниц знаки внимания, но неизменно их отвергал. Отчасти так происходило из-за того, что он считал нецелесообразным думать об отношениях человеку, склонному к самоубийству. Более того, ему просто-напросто было тяжело впускать в свою жизнь кого-то, кроме семьи. Почему? Чонвон не знал сам. Человек по своей природе – такое существо, для которого ответ на вопрос «Почему?» ускользает уже с самого рождения. Вот музыка и стала для Чонвона почти что единственным утешением. А в наследство от отца ему досталось кое-что еще: врожденный абсолютный слух. Чонвон обладал удивительной способностью определять на слух ноты как согласно равномерно темперированному[5] музыкальному строю, так и натуральному[6]. Однако от того, что он мог определить, в какой ноте сигналит проезжающая мимо машина, пользы было не особо много. Единственный плюс – можно было за несколько тысяч вон настраивать людям гитары. Да и то сейчас уже потеряло актуальность: нынче есть мобильные приложения, которые делают это бесплатно. Проблемой оставались шесть с лишним тысяч пластинок, которые Чонвон не выбрасывал, даже переезжая во все меньшие по площади квартиры. Если не считать младшего брата, эти альбомы были для него единственными объектами привязанности.

В отличие от Чонвона, Чонан хорошо сходился с людьми, любил учиться и очень в этом преуспевал. Поэтому после окончания магистратуры его пригласили на должность старшего научного сотрудника в одну из самых престижных и завидных компаний Пангё – «корейской Силиконовой долины». Сообщая эту новость, Чонан с важным видом заявил, что теперь о брате будет заботиться он. Чонвон ответил ему лишь усмешкой, мол, что это еще за вздор, а сам в ту ночь впервые за примерно десять лет снова задумался о смерти: младший брат теперь сможет прожить и без него.

Чонан переехал в предоставленную компанией квартиру. Идея жить отдельно от Чонвона его огорчала, однако путь на работу и обратно на общественном транспорте занимал слишком много времени, а их финансы пока не позволяли найти жилье на двоих неподалеку. Чонвон же не переставал повторять, как рад наконец-то пожить один. В действительности, конечно, это было совсем не так.

Прошло около трех месяцев. Однажды, как и в любой другой день, Чонан возвращался с работы после бессонной ночи, проведенной за тестированием программы искусственного интеллекта для новой платформы. Ранним утром улицы пустовали, людей нигде не было. Путь до дома занимал пятнадцать минут пешком, и обычно Чонан ездил на велосипеде, но в тот день решил медленно пройтись и подышать утренним воздухом. Вдруг он поймал себя на мысли, что, несмотря на физическую усталость, его душевное состояние было спокойнее, чем когда-либо прежде. После гибели родителей он сомневался, что у него есть какое-то будущее. Но теперь он мог мечтать не просто о каком-то, а о счастливом будущем. И все благодаря Чонвону, его единственному родному человеку. Если бы не брат, он, быть может, тоже бы свел счеты с жизнью вслед за родителями.

Во время своей неспешной прогулки Чонан вдруг почувствовал вибрацию и достал телефон: пришло оповещение о зачислении зарплаты. Ему вспомнились слова директора компании, сказанные тем однажды на встрече со старшими научными сотрудниками. Директор утверждал, что с тех пор, как основал в молодости компанию, он при любых обстоятельствах, пусть даже при угрозе жизни, обязательно придерживается двух правил: первое – никогда не задерживать зарплату, и второе – зачислять ее рано утром. По его словам, ему хотелось, чтобы сотрудники начинали день, первым делом увидев зачисленные на счет деньги. Осознав, что зарплата была главным фактором, позитивно влиявшим на его психическое здоровье, Чонан усмехнулся.

Тогда это и случилось. Вдруг словно из ниоткуда к Чонану на бешеной скорости приблизилась люксовая иномарка и, будто мчась по автостраде, вылетела на тротуар прямо на него. Он не успел даже отреагировать – тело подлетело в воздух, а машина тем временем снова выехала на дорогу и кое-как остановилась только после того, как проехала еще около ста метров. Однако водитель так и не вышел и вскоре совсем скрылся.

Автомобиль обнаружили в трех с половиной километрах от места происшествия. Врезавшись в дерево, водитель покинул машину и спустя четыре часа после аварии явился с повинной. Полиция заявила, что в крови подозреваемого не нашли ни следов алкоголя, ни чего-либо еще, и через некоторые интернет-СМИ стало известно только то, что он был студентом одного из университетов столичного региона. Подозреваемый утверждал, что виной всему стало внезапное самопроизвольное ускорение автомобиля, и хоть он и почувствовал столкновение с чем-то, но не думал, что это мог быть человек. О пострадавшем упоминаний не было.

Сбитый машиной Чонан пролежал без помощи не меньше получаса. Он был доставлен в ближайшую больницу после того, как его обнаружил дворник. С Чонвоном, единственным родственником, связались только спустя час после происшествия. В то время он подрабатывал в ночную смену доставщиком и, получив звонок, поехал в больницу прямо на рабочем грузовике. Когда он добрался до места, Чонан был уже в операционной.

В тот день его оперировали целых три раза. В коридоре больницы Чонвону не оставалось ничего, кроме как молиться, – и это при том, что он был атеистом. К обеду его засыпали сотнями сообщений и звонков по поводу доставок. Начальство угрожало его уволить, если он сейчас же не вернется к работе. Чонвон отключил телефон.

Врач объявил, что пациент ненадолго пришел в сознание, и разрешил Чонвону его навестить. Увидев старшего брата, Чонан с усмешкой заметил, что все происходящее напоминает комедию. Его изорванное, искалеченное лицо было покрыто синими пятнами и опухло настолько, что стало неузнаваемо. Внезапно он сказал, что наконец сможет встретиться с родителями и спросить, действительно ли у них не было иного выхода, и на его искаженном, сплошь усеянном ранами лице показалась улыбка. Только тогда Чонвон осознал: младший брат тоже верил, что гибель родителей была не несчастным случаем, а самоубийством. Что ж, с его-то умом. Наверное, страннее было бы, знай об этом только он сам. В моменты, когда нужно сказать «я тебя люблю», некоторые говорят «прости». Так и Чонан. Его последними словами было: «Прости, Чонвон».

Врач сказал, он сделал все, что мог, но ситуация оказалась безнадежной. Чудом было уже то, что пациент хотя бы на короткое время пришел в себя. Теперь в этом мире оставался один Чонвон. Казалось, его кто-то разыгрывал. Но нет, это был не розыгрыш и не кошмар: это происходило на самом деле.

Стихотворение испанского поэта Федерико Гарсии Лорки не выходило из головы Чонвона потому, что брат покинул мир ровно в пять часов вечера. Однажды, идя по улице, на афише кинофестиваля Чонвон увидел анонс иранского фильма под названием «В пять часов вечера» и, сам того не осознавая, зашел в кинотеатр. В самом начале картины он и услышал эти строчки.

В тот день в реанимации медсестра задернула у кровати Чонана занавески, чтобы братья могли побыть наедине. Чонвон проводил с ним последние минуты, когда настало пять часов вечера и время будто бы остановилось.

Осталась только смерть, одна лишь смерть.

Узнав о Лорке, Чонвон послушал написанные на его стихи песни Пако Ибаньеса и полюбил голос этого певца, похожий на осенний ветер, поднимающий листву со дна глубокой бездны. Вскоре он также купил альбом Ибаньеса, обложку для которого нарисовал Сальвадор Дали, и разыскал и послушал оригинальную композицию Жоржа Брассенса, которую исполнял Пако. Чонвон тогда даже вызубрил тексты песен на испанском, и если бы Чонан увидел, как он напевает их себе под нос, то, наверное, рассмеялся бы и демонстративно покачал головой.

Между тем виновник аварии, вместо того чтобы прийти лично, через своего юриста попросил заключить мировое соглашение. Когда Чонвон, естественно, ничего не ответил, адвокат сказал ему озвучить желаемую сумму компенсации, намекнув на то, что его клиент готов приписать к ней еще один нолик. Чонвона это повергло в такое возмущение, что он ненадолго потерял дар речи. Тогда юрист посоветовал ему «брать, когда дают» – мол, суд все равно будет на их стороне, и лучшего исхода он для себя не добьется. Чонвон вдруг осознал, что, несмотря на его частые мысли о самоубийстве, у него никогда не возникало мыслей лишить жизни кого-то другого. И в тот момент он впервые представил, как берет пистолет и пускает пулю не себе в висок, а в лоб сидящего перед ним адвоката. Тот, конечно, был здесь всего лишь орудием, но это не обеспечивало ему прощение и уход от ответственности. Ведь без таких орудий не может существовать никакое зло. Если бы все эти пособники договорились между собой и отказались исполнять приказы, зло в мире могло бы исчезнуть мгновенно – и потому их роль была еще важнее. По мнению Чонвона, то, что человек являлся всего лишь исполнителем приказа, в справедливом суде не должно становиться смягчающим фактором. Однако это были всего лишь его мысли, и лоб адвоката оставался целым и невредимым. Такова была реальность. Чонвон испытывал перед Чонаном тяжелое чувство вины.

На процессе судья отметил, что обвиняемый не имел судимостей, был подающим надежды студентом и в качестве компенсации проявил готовность выплатить семье пострадавшего крупную сумму, что, по мнению суда, указывало на его искреннее раскаяние. Мало того, хоть версия с внезапным произвольным ускорением и не подтвердилась, судья сказал, что полностью исключить ее невозможно, и по какой-то совершенно абсурдной логике назначил обвиняемому самый маленький условный срок, предусмотренный Законом об особых случаях ДТП.

Во время судебного процесса Чонвон с новой силой осознал, как старательно корейская система правосудия порой защищает права обвиняемых. Естественно, принять это решение он не мог и намеревался обжаловать приговор, однако его адвокат почему-то вдруг заявил, что умывает руки. Чонвон попытался заверить того, что если дело в гонораре, то он обязательно найдет способ ему заплатить, но адвокат с явным дискомфортом на лице отклонил его уговоры и сказал, что у него все равно ничего не выйдет. Эти слова Чонвон уже слышал от юриста, представлявшего обвиняемого. На его вопрос о том, что это вообще значит, адвокат ничего не ответил и напоследок лишь дал совет:

– Просто возьмите хотя бы деньги. Живым надо жить.

«Живым надо жить», – эти слова, прозвучавшие как подачка, задели Чонвона.

Он слышал эту фразу уже несколько раз и совершенно ее не выносил. Так же было и когда погибли родители. Их родственники, опасаясь, как бы на них не повесили долги отца Чонвона, не показали на похоронах даже носа и явились к нему запоздало, уже после того, как узнали, что он погасил кредиты с помощью страховой выплаты. Все они, словно сговорившись, твердили ему одно: живым надо жить, так что не унывай и старайся изо всех сил – пустые, бессмысленные слова.

Неужели это все, что представляет собой жизнь? Если нужно заставлять себя жить только по той причине, что ты жив, Чонвон предпочел бы отказаться. Тем не менее, когда он услышал адвоката, как попугай повторившего те же самые слова, от его желания умереть не осталось и следа. В гибели брата однозначно скрывалось нечто, чего он не знал. А до тех пор, пока он не выяснит, что это, умирать было нельзя. И спустя какое-то время, хоть пока и не точно, Чонвон наконец выведал, в чем состояло это нечто.

На суде виновник заявил, что в тот день до рассвета просидел за учебой и, чтобы снять стресс, взял у друга машину прокатиться от Каннама до Пангё. По соотношению пройденного им пути и затраченного на это времени было видно, что он двигался с сумасшедшей скоростью. В каком бы стрессе он ни находился, верилось с трудом, что образцовый – как они утверждали, – студент вел себя так в трезвом состоянии. Поэтому Чонвон запросил у полиции записи с камер видеонаблюдения, но по иронии судьбы все записи, на которых была заснята машина подозреваемого, либо оказались повреждены, либо совсем стерты. Тем не менее Чонвон не сдался и, как следует покопавшись, наконец разыскал грузовик, который в момент происшествия был припаркован на противоположной стороне дороги, и смог получить запись с его видеорегистратора.

С трудом найденная видеозапись показала: сбив Чонана, водитель проехал еще около ста метров, сделал короткую остановку и скрылся. Это означало, что авария произошла не из-за непроизвольного ускорения. Виновный остановился всего на десять секунд, но благодаря свету висевшего над ним фонаря его лицо, пусть и смутно, можно было разглядеть. Вцепившись в руль, тот сидел, словно застыв на месте. Возможно, те короткие десять секунд показались ему длиннее десяти часов. Он о чем-то размышлял – очевидно, осознавал, что сбил человека. А затем сбежал. Если бы водитель вышел из машины и помог Чонану, брат бы наверняка остался в живых. Однако он этого не сделал. На суде обвиняемый сквозь слезы говорил, что ощутил удар, но не понял, что наехал на человека. Это была явная ложь.

Помимо того, что показания водителя не соответствовали реальности, благодаря записи с видеорегистратора Чонвон обнаружил кое-что более важное: вполне вероятно, что за рулем сидел другой человек. Хоть телосложением и возрастом тот и походил на виновного, Чонвон не сомневался, что в машине был не он. Однако полиция так не считала. Судя по всему, сам факт, что всплыла эта видеозапись, их не обрадовал. Кроме того, как ему сказали, из-за нечеткости изображения невозможно утверждать, будто водитель и виновный – разные люди. Чонвон совершенно не понимал, как они могли не видеть того, что так ясно виделось ему, но ни в полиции, ни в прокуратуре не проявили желания далее заниматься этим расследованием. «Проведение дальнейших следственных действий нецелесообразно», – так гласило заключение. Объяснений о том, кто и как решает, что считать целесообразным, а что нет, и чьи цели стоят в приоритете, никто не предоставил.

Чонвону казалось, что он вдруг оказался в мире, где никто не говорил на его языке. Вокруг сплошь происходили вещи, которых он не понимал и не мог принять. Однако повлиять на ход событий было невозможно. У Чонвона, бесконечно беспомощного в этой ситуации, теперь оставался только один выход. В конце концов он решил последовать за братом, который столько времени оставался для него единственной причиной жить. Так он залез на стул и накинул на шею веревку. Оставалось всего лишь толкнуть стул ногой. И вот… как уже известно, Чонвон сам слез со стула и принял другое решение: за два месяца он найдет новых хозяев своим пластинкам, а потом уже отправится вслед за родителями и Чонаном. Но, конечно же, в этой жизни ничего не выходило так, как он задумывал.

Арендовав пустое помещение, Чонвон привел его в порядок и за три дня перевез туда все свои пластинки. Вместо вывески он прилепил на фасад магазина четыре листа из скетчбука, на которых написал:

Б/У | ПЛА | СТИ | НКИ

Посетителей не было. Ничего удивительного: на этой улице, лежавшей на окраине города, люди встречались редко. И даже если кто-то из местного немногочисленного населения проходил мимо, сколько среди них найдется тех, кто заметит написанное от руки объявление о продаже подержанного винила и зайдет что-то купить? Идея изначально была бредовая. Или же Чонвон просто обманывал даже самого себя, чтобы отсрочить смерть.

В день открытия магазина Чонвон поставил альбом k. d. lang, попавшийся ему на глаза первым. Пока звучала Barefoot, игравшая в фильме «Ягода-морошка», он взял стикер для заметок, пачку которых купил в канцелярском магазине, и приклеил его на конверт от пластинки. Ему отчетливо вспомнились сцены из фильма и эмоции, которые он ощутил при просмотре. Лишенное цвета бесконечно заснеженное поле. Идущая по нему босиком женщина.

«Это ведь тебя не касается, что ты здесь делаешь?»

«Я была одна, но теперь у меня появился друг. Друг, которому можно все рассказать, у которого можно что угодно спросить. Поэтому я здесь – с тобой».

Как и говорилось в этой фразе из фильма, друг – это человек, к которому можно обратиться с любыми разговорами и вопросами и который с Аляски последует за тобой не только в Германию[7], но и в любую точку мира. Было странно, что воспоминание десятилетней давности так хорошо сохранилось в его памяти, но в тоже время на душе стало приятно. Чонвон попытался насколько возможно выразить это ощущение предложением и записал его на желтом стикере. Это принесло ему радость. Когда он в последний раз вообще чувствовал себя радостным? Вместе с этим ему вспомнился отец. «Ягода-морошка» была одним из фильмов, которые тот забрал из магазина видеокассет, прекращавшего работу. Действие киноленты разворачивается на морозной Аляске, ее герои – люди, израненные миром, которым нелегко даются отношения с другими. К счастью, режиссер смотрит на них взглядом, полным сочувствия. Это был холодный… и в то же время теплый фильм. В юности Чонвону в основном нравились подобные картины.

За одним воспоминанием увязалось другое. Смотря в отрочестве этот фильм, Чонвон спросил отца, почему на корейском он называется «Икра лосося»? Изначально его посетила идея, что, возможно, это была отсылка на то, как в сезон нереста лосось плывет против течения, но оказалось, оригинальное название просто неверно перевели: в фильме главная героиня Розвита, пытаясь утешить свою тоску по покинувшему этот мир мужу, делает джем из диких ягод под названием salmonberries – морошки, или дословно «лососевых ягод». С тех пор «Ягода-морошка» стала для Чонвона одним из тех фильмов, неизменно вспоминавшихся ему всякий раз, когда давали о себе знать причиненные миром раны. Вероятно, так же было и у отца. Отклеив от стопки еще один желтый стикер, Чонвон записал на нем слова песни Barefoot: «Если ты откроешь дверь своей души, я побегу к тебе хоть босиком по снегу».

Вдруг он остановил ручку и задумался. Появится ли и в его жизни когда-нибудь такой человек? Будь это дружба или любовь, повстречается ли ему тот, кто заставит открыть свою душу настолько, что он забудет о холоде заснеженного поля? Но тут он вспомнил о своем двухмесячном плане и закачал головой.

Когда Чонвон сделал на стикерах заметки о почти пятидесяти альбомах, уже зашло солнце.

«Завтра подпишу сто», – решил он.