Жил я тогда детьми, садом и настольным теннисом.

Дети. С детьми я возился, как мог, но целенаправленной концепции воспитания у меня не было. И здесь главенство принадлежало Золушке и воспитателям детского сада, которые нас все время запугивали по принципу, что если сейчас к этому не приучить, то дефект останется на всю жизнь. Мы ходили на все родительские собрания, пытались действовать, как нас учили воспитатели детского сада. Что-то у нас получалось, а что-то нет. В общем, мы хотели, чтобы у нас дети были, как все хорошие дети. Однако, когда подрос младший, выяснилось, что они не ладят друг с другом, дерутся, вернее, старший бьет младшего, хотя временами они дружно играли друг с другом. Так это и должно быть, но драки мне запомнились больше. Мы пытались утихомирить старшего, тогда он просто стал все это делать более незаметно.

Мы уже старались как-то поровну делить нашу любовь. Всегда покупали по два экземпляра игрушек, которые нужны были младшему, но абсолютно не нужны были старшему. Если был один экземпляр, то всегда была драка. В общем, дети были и источником радости, и источником огорчений. Уговорить старшего не обижать младшего ни к чему не приводило. Постепенно он изводил его все более изощренно. Ничего придумать, чтобы они не дрались, я не мог. Я только понял, что драки их всегда возникали, когда нужно было что-то делить. Постепенно я пошел по пути отказа от вещей, из-за которых они дрались. Я исключил из продуктов нашего питания конфеты, торты. Золушка хотела, чтобы у нас все было, как в лучших домах. Чтобы в доме были сладости, лакомства, а дети их ели бы понемногу, в рамках разумного. Мы перестали их покупать. Они и не нужны были, так как все были склонны к полноте.

Далось мне это с трудом. Сколько я ни умолял Золушку, она тем не менее что-то из лакомств покупала. Тогда я один раз выкинул в помойное ведро торт, Покупки прекратились. Когда мы куда-то собирались, то всегда начиналась такая возня, что вынести я этого не мог. Мы прекратили ходить в гости. Помню, что как-то мы позвали к себе гостей. Кажется, на Новый год.

В моменты, когда к нам приходили гости, дом превращался в ад. Нет он превращался за две недели до прихода гостей. Ад этот устраивала Золушка. Вся жизнь семьи была подчинена этой подготовке так, что в доме житья не было. Гости должны были вот-вот прийти, а дети между собой так стали грызться, что я упал на колени и в слезах умолял их перестать баловаться, а то мы никак не уложимся к приходу гостей.

Мы прекратили звать себе друзей в гости, ну, естественно, перестали ходить по гостям сами. В то время, как мы наряжали елку, тоже поднялся шум и драки. Мы прекратили наряжать елку. Я думаю, существенная роль в этом была Золушки, Она знала все правила, а дети хотели сделать все по-своему. Я бы, конечно, разделил елку на две части, как мы делили арбузы, конфеты или торты. И пусть каждый бы наряжал свою половину, как хотел. Но тут дело было в том, что придут гости, а это уже святые люди для Золушки. Даже с елкой я редко когда мог угодить. Вначале я ее покупал за две недели, и все время слышал ахи, какая плохая елка, затем я покупал ее за день-два до Нового года, а затем перестал покупать вообще.

Жизнь наша становилась внешне серой, т. е. без праздников, без хождения в гости и без приема гостей. Тем не менее в воспоминаниях она, несмотря ни на что, осталась самым радостным событием моей жизни. Мы очень были дружны с Золушкой. Беды у нас были общие. Золушка тогда была единственным светлым пятном в моей жизни. Когда, наконец, мы укладывали детей спать, то долго еще сокрушались, за что нас господь Бог покарал такими детьми. Ведь мы такие хорошие. Хотел бы, чтобы и дети написали свои биографии и воспоминания этого периода. Интересно, как мы выглядели в их глазах? Думаю, что плохо. Ведь я приходил домой и жаловался на начальство, а Золушка меня жалела. Как у Шекспира: «Она меня за муки полюбила, а я ее за состраданье к ним». (Не знали они теории воспитания. Ведь старшего они фактически свергли с трона. Как он может смириться? Если бы они знали психологию управления, они младшего подарили бы старшему и, используя управленческие навыки, добивались бы того, чтобы старший делал младшему именно то, что младшему нужно, и не чувствовал себя ущемленным. – М.Л.) Уже прошло много лет, но, по-моему, обида у старшего еще сохраняется, хотя по успехам младшему еще ой как далеко до старшего, а по способностям они в принципе одинаковы.

Второе, чем я занялся, – это настольный теннис. В клинике уже торчать смысла не было. Ничего хорошего от Профессора мы не ждали, да и дать ему нам было нечего. Как-то мы с Артистом пошли в соседний парк и увидели, как там играют в настольный теннис. Было это, кажется, в 1975 году. Взяли мы в аренду столик. Поиграли часа два, а потом стали ходить в парк довольно регулярно. Потом мы купили где-то стол и установили его в аудитории. У нас сформировался своеобразный клуб, который стали посещать в основном члены «антиправительственной коалиции». Чаще всего, кроме нас с Артистом, сюда заглядывал Акробат, который единственный играл китайским хватом. К нам присоединился и Зевс, который к этому времени тоже рассорился с Профессором. Он был человеком действенным и решительным и воевал в открытую. Все остальные только ходили и жаловались. Когда мы отдыхали, то только и делали, что ругали профессора. (Их группа превратилась в «комитет жалобщиков». – М.Л.)

Играли мы в настольный теннис часто. Вначале у меня ничего не получалось. Я очень сильно переживал, как будто «штаны проигрываю», если не удавалось выиграть у соперников, которых считал слабее себя. (Конечно, это был перенос. Еще один защитный механизм. Увлечение теннисом отвлекало от переживаний, да и здоровье укрепляло. Так долго продолжаться не могло. Ведь не в настольном же теннисе был смысл жизни Вечного Принца. – М.Л.) К нам приходили ребята с других кафедр и из учреждений, студенты-кружковцы, которые играли просто здорово. Нам было, у кого учиться. Постепенно мое мастерство росло. Мы для интереса разыгрывали чемпионаты. Играли два на два. Вскоре я стал первой ракеткой на кафедре и второй в институте среди сотрудников. Между прочим, я обратил внимание, что и здесь я вначале проигрывал и лишь потом начинал выигрывать.

Третья компенсация – сад. Я так ухаживал за садом, что он вскоре стал давать огромные урожаи, да и внешне выглядел неплохо. Склонность к научной работе помогла мне и здесь. Я обложился литературой. Выбрал ту, которая мне показалась логичной. Понял, что главное, а что второстепенное во всех этих описаниях. Есть много брошюр, рекомендации которых выполнять не следует. Не буду здесь все расписывать. Скажу только, что я с каждого дерева года через два получал до 200–250 кг. Это и яблоки, и черешни, и вишни. Была одна проблема: почти весь урожай у нас пропадал. Продавать его мы стеснялись. Мама уже это делать не могла. Мои друзья даже в сад не хотели приходить. А сам я не приносил урожай им, так как просто злился на них. Стал я также высаживать орехи, тюльпаны, сортовые помидоры и огурцы. Все соседи ходили и удивлялись.

У меня тогда стали возникать всякие мысли. Земля у нас такая, что 6 соток могли бы свободно прокормить семью. Многие и сосредоточивались на своих участках, а на работу ходили просто так. Когда я проходил по базару, я удивлялся нашему народу. Почему они не потратятся один раз на сортовые семена, не вырастят не только большой, но и красивый урожай и не заработают, затратив те же самые трудовые усилия, гораздо большие деньги. Но у каждого своя пуля в голове. Себе я тогда не задал вопрос, почему я не реализую свою продукцию, заработанную честным, тяжелым и квалифицированным трудом. Откуда у нас всех такой «аристократизм» в бесклассовом обществе?

Четвертое – это чтение лекций по психопатологии и психиатрии в других вузах (судебная психиатрия на юридическом факультете университета и школе милиции, патопсихология – на психологическом факультете университета и пединститута). Работой этой занимался Артист и привлекал меня. Там мы вели преподавание, как хотели и как понимали. Тогда же и возникли многие идеи, которые мы воплотили гораздо позднее, написав учебник по общей психопатологии.

Пятое – лечебная работа. Авторитет мой как врача рос, что усиливало мое влияние, да и благоприятно сказывалось и на материальном положении, хотя бы уже тем, что я все окупал по государственной цене. Я начинал лечить сильных мира сего. Зарплата, конечно, не увеличивалась, но на свои деньги я мог купить втрое больше, чем если бы не имел этих связей. Кроме того, я понимал, что если будет какая-нибудь заварушка, то вряд ли Профессору удастся от меня избавиться. Где-то в 1977 году я успешно лечил жену первого секретаря горкома партии одного из городов нашей области и одновременно члена обкома партии. Причем пошел наперекор Профессору. Он отменил мое лечение. Ей стало хуже. Я же самовольно перешел к своему. Самовольничал я весьма своеобразно. После его осмотра я менял лечение, как он говорил, а потом писал, что больной стало хуже, и возвращался к своему. Перед его обходом я опять в документах менял лечение. Как только обход заканчивался, я опять возвращался к лечению прежнему. Вскоре он перестал ею интересоваться.

Лечение жены первого секретаря решило для меня практически все житейские проблемы. Делал он это просто и тактично. Он приезжал в клинику в субботу часов в 11 на своей служебной машине. Мы с ним ехали ко мне домой, разгружали продукты, которые он мне привозил. Через час-полтора я уже был в клинике и как пай-мальчик продолжал работать. Были у меня и большие творческие находки при лечении психических больных. В общем, когда у врача растет квалификация, он начинает жить лучше, даже если государство и не прибавляет ему зарплаты. Это тоже как-то тешило самолюбие. Да, у меня нет чинов и степеней, но я тоже пользуюсь всеми благами, которыми пользуются сильные мира сего. Словом, я ел черную икру не столько для себя, сколько для других.

Шестое. Это мои отношения с Золушкой и хороший моногамный секс с ней же. Единственный его недостаток – мне хотелось чаще и больше, но ей часто было некогда. Установился ритм два раза в неделю. Очень редко три. Мне же, физически здоровому, спортсмену, конечно, хотелось чаще. Ежедневно, а может быть и два раза в день. Я иногда интенсивно ей помогал в домашних делах или, по крайней мере, торчал на кухне и тогда добивался своего. Более того, она даже проявляла иногда инициативу. Недостаток такого секса, когда я проявлял инициативу, был еще в одном. Как-то получалось, что он вроде бы только для меня, а не для нее. Но искать какого-то другого партнера мне и в голову не приходило. Золушка, как это я понял, всегда была моей опорой. Хотя формально вроде бы для нее это был более выгодный брак, чем для меня, фактически все было наоборот. Понял я только это очень поздно. Если бы я это понимал, я бы не просто с ней хорошо жил, я еще бы наслаждался этой жизнью, а не только сексуальными отношениями.

После выхода из декретного отпуска она вскоре перестроилась и стала работать в новой только открывающейся ведомственной больнице, главным врачом которой стал наш бывший учебный ординатор и мой друг. Стала она работать дежурантом. День, затем ночь, потом два дня отдыха. В общем, посвятила себя семье. В дни и ночи, когда она дежурила, за детьми следил я. Так мы обошлись без дедов и бабок, Мама моя работала. К внукам была в принципе равнодушна. Тетушка была увлечена политикой и искусством. Политическая ее деятельность заключалась в прослушивании западных радиостанций, чтении самиздатовской литературы и критике советской власти. Жизнь в искусстве заключалась в просмотре интересных телепередач. Она знала все графики передач. Когда однажды мы попросили ее посидеть в воскресенье с внуками, то она отпустила нас только до 5 вечера, так как в 6 вечера ей нужно было вернуться домой, чтобы прослушать какую-то оперу по телевидению. Уговорить ее включить наш телевизор мне не удалось: он был другой системы.

От мелких придирок на работе и от отсутствия перспективы стать кандидатом наук полностью прийти в себя я не мог. Как я сам себя ни уговаривал, что я многого достиг, меня это не успокаивало. Я в это время был отлучен от педагогической работы. Поручалась она другим ординаторам, которые были явно слабее меня. Даже Мыслителю как-то поручили вести студенческую группу.

Конечно, мне волей-неволей приходилось заниматься педагогической работой с учебными ординаторами, которых иногда было до пяти в моем отделении. В отделении я штатным ординатором был чаще всего один. Вся текущая организационная работа лежала на плечах штатного ординатора. Так что мне как штатному ординатору приходилось помогать учебным ординаторам, которые приходили к нам на два года, и стажерам, которые приходили на два месяца. Формально я к ним не имел никакого отношения, но фактически учил их.

Приходили они или с нулевым уровнем знаний, что чуяло лучше, или с такой кашей в голове, что непонятно, как они могли работать, да еще самостоятельно. Беда тех докторов, у которых каша в голове, была в том, что они считали себя уже вполне опытными врачами. В общем, учебные ординаторы, особенно умные, тянулись к штатным ординаторам, ибо ассистенты им не могли уделять много внимания, так как они много часов работали со студентами. Так что практически педагогическую работу с врачами вел я. Обычно в клинике штатный ординатор – это временная должность. Почти все они, как и я, мечтают стать ассистентами и обычно помогают учебным ординаторам.

Но когда им становится больше 40 и понятно, что ассистентами они уже не станут и диссертаций не защитят, тогда они нередко озлобляются и учебным ординаторам не помогают. Я еще надеялся на рост, а потому учебным ординаторам помогал. Позднее со многими дружил. Некоторые из них до сих пор считают меня своим учителем. А когда они занимали довольно высокие должности, то очень мне помогали. Однако все-таки было обидно, что групп мне не дают. Я перестал выступать и на конференциях. Не помогала мне и дуля в кармане.