Отношения на работе становились все хуже и хуже. Профессор меня явно выживал. Я превратился в козла отпущения. Придирки были на ровном месте, а если уж были и промахи, то тут я не знал пощады. О некоторых из них я расскажу.

К нам поступила в клинику пациентка с психическими расстройствами, которой я самостоятельно поставил диагноз опухоли головного мозга, и мы ее должны были перевести в клинику нейрохирургии. Он попросил задержать перевод, чтобы ее осмотреть. С диагнозом согласился, но был возмущен тем, что не был проведен психологический эксперимент на наличие речевых расстройств. Причем спросил об этом с некоторым недоумением. В тоне его звучало, что я совершил большое преступление, по крайней мере, сделал несусветную глупость, что любой дурак это сделал бы. И вообще в общении с ним я чувствовал себя идиотом. Перевод задержали на несколько часов. Я провел этот эксперимент. Никаких речевых расстройств у нее не было.

Постепенно я начинал понимать, что его требование проводить тщательное обследование, в том числе и ненужное, связано с неумением мыслить логически. У больной локализация опухоли уже была определена – лобные доли. При такой локализации речевых расстройств, и не бывает и незачем проводить ненужное обследование. Тем более, что диагноз уже поставлен и что делать с больной уже определено. Полноценное мышление должно быть экономичным, т. е. к выводам нужно приходить при помощи наименьшего количества суждений. Медленно и постепенно у меня наступало разочарование и в его интеллектуальных качествах. По-видимому, всех успехов он достиг тяжелым трудом и мозгами своего научного руководителя. Потом, когда я освоился в психиатрии, я понял, что ни одной своей идеи в психиатрии он не высказал. Его Учитель действительно был гений, Его идеи он как-то прямолинейно и усвоил. Но идеи его Учителя и моего научного дедушки были же высказаны лет 40–50 назад!

Второй эпизод. В январе 1974 года Золушка, ночью поднимаясь к плачущему второму сыну упала и вывихнула руку. Вывих вправили, но она ничего не могла делать. Я вынужден был брать отпуск за свой счет. Обычно в таких случаях сотруднику ставят его присутствие на работе или дают оплачиваемый временный отпуск в счет очередного отпуска, тем более что отпуск у нас большой. В данном случае он заставил меня взять отпуск за свой счет, т. е. фактически лишил меня средств к существованию. Декретный послеродовой отпуск у жены уже кончился, я же зарплату перестал получать. Хорошо, что все это продлилось дней, да и мама мне помогала материально. Было унизительно это, но что делать. Все мои сверстники лет до 40 пользовались помощью родителей. Я хоть квартиру свою сам заработал, точнее, выслужил. В общем, пребывание мое в клинике становилось опасным.

Весной 1974 года у старшего сына случился острый аппендицит. Как раз дежурила одна из клиник нашего института, где его и прооперировали. Вы думаете, мне создали какие-то о особые условия? Нет! После операции поместили в мрачную шестиместную палату на испорченную койку с не вполне чистым матрацем. Других больных из этой палаты переводили, а нас нет. Лишь на третий день, когда я не выдержал и пошел жаловаться, условия нашего размещения были несколько улучшены. При этом ответственная за размещение больных возмущалась действиями врачей. Хирург, который его оперировал, к нему так и не подошел, хотя мы точно были знакомы. Теперь я понимаю, что меня подвела я коммунистическая идеология. Надо было платить или давать подарки. (Здесь же действовали проекционные механизмы. Раз он со своих больных не берет, то и все врачи такие. Когда я это растолковывал Вечному Принцу, он сказал мне, что он же еще и был консультантом этой клиники. Я ему так и не смог растолковать, что лечащему врачу до фонаря заботы клиники. Не знал он еще законов социальной психологии, в соответствии с которыми каждый идет в группу для решения своих проблем, и только руководству интересно, чтобы честь учреждения была незапятнанной. Это дело руководителя. Вот он и среагировал. – М.Л.)

Сын мой никак не хотел после операции подниматься и ходить. Лечащий врач назвал его истеричным ребенком. Мне, психиатру, уже, по-моему, первой категории, не удалось им разъяснить, что ребенка трудно обычно удержать в постели, когда это нужно, и что если он не хочет подниматься, то причина в чем-то другом. Если бы он был истеричным, а с послеоперационной раной было все благополучно, его было бы трудно удержать в постели.

За эти пять дней я понял многое, многое увидел. Это был взгляд изнутри. Я увидел и высокомерие псевдоинтеллигента, профессора, который в присутствии других больных, используя интеллигентные слова, фактически издевался над молодыми врачами. Я видел, какой восторг это вызывало у пациентов. Рабы все-таки любят тиранов. В общем, говорить много не хочется. Кстати, в этой клинике оперировали моего отца. Стиль невнимания к больному сохранился.

Тем не менее через пять дней его выписали из клиники, говоря, что у детей все заживает хорошо и быстро. Поэтому семи дней ждать не нужно. Ходить сын не мог. Вынес его я из клиники на руках и привез домой. Дома он тоже все время лежал. А дня через два у него поднялась температура до 38,5 градуса и усилились боли в области послеоперационной раны. Я вызвал скорую помощь. Его отвезли в дежурящую по городу больницу в соответствии с общими правилами.

В больнице его внимательно посмотрел дежурный врач. Затем утром заведующий отделением определил, что операция осложнилась инфильтратом. К счастью, 19-дневного консервативного лечения оказалось достаточно. Я думаю, что и мой отец погиб там из-за грязи. Ребенок оказался просто сильнее, да и операция проще. Повторно его не оперировали. Я продолжал работать и оставался на ночь с сыном. Надо отдать должное, что мне мои сослуживцы помогали, как могли. Сидели возле моего сына днем, когда я делал обход, приносили необходимую диетическую еду. Через несколько дней Профессор выяснил, что я одновременно и работаю, и ухаживаю за сыном. Он опять велел мне взять отпуск за свой счет, т. е. и второй раз пытался избавиться от меня, лишив меня средств к существованию.

На мое счастье, у нас в это время уже стоял телефон, и я мог звонить Золушке и говорить о состоянии сына. А то она бы лишилась молока от переживаний. Проведывать сына она, конечно, не могла. Соседи по палате интересовались, почему не приходит мама. Я, конечно, объяснял ситуацию. Такое отношение ко мне приводило к тому, что Профессора я стал тогда ненавидеть. Это было бы для меня не страшно, если бы я об этой ненависти никому не говорил или мог ее спрятать, стереть со своего липа.

Были у меня и мелкие радости. Буквально недели через две прооперировали по поводу аппендицита и его сына. Мне, конечно, было жалко его сына, но вот растерянность на его лице я наблюдал с удовольствием. Тем более он ко мне обращался за советом, желая использовать мой опыт в этом плане. Я же врач. Советы я давал правильные. Обращался он ко мне в этот период часто и отпуска по уходу не брал.

(Конечно, Профессор был натурой невротической, т. е. считал, что он может к человеку относиться плохо, а тот все равно должен будет относиться к нему хорошо. И, конечно, Профессор на осознаваемом уровне считал, что он, как руководитель, просто наводит порядок. А человек, который на работу не ходит, должен и по документам отсутствовать. Более того, Профессор еще на уровне сознания считал себя гуманным, поскольку разрешал брать отпуск за свой счет, чтобы потом не портить Вечному Принцу трудового отпуска. Это я к тому, дорогой мой читатель, что когда вам кто-то делает гадости, он не понимает, что делает гадости. Более того, он считает, что делает это из любви к вам или восстанавливает социальную справедливость. Здесь действует механизм рационализации. И Вечный Принц давал хорошее соты, чтобы лишний раз увидеть растерянность на лице Профессора. – М.Л.)

И еще один очень показательный случай, который произошел в то же время. Как-то одному из наших больных в лечебных целях решил сделать инсуфляцию – введение кислорода в спинномозговой канал. Делается при этом люмбальная пункция. Дробно выводится спинномозговая жидкость и вместо нее вводится кислород или стерильный воздух. Считается, что такой массаж мозга может или разорвать спайки или улучшить кровообращение. Действительно, в ряде случаев эффект от этой процедуры был просто изумительным. Однажды у меня ребенок 5 лет, ранее не говоривший, после этой процедуры заговорил через несколько дней. Я владел этой манипуляцией неплохо. (Скромничает. Он делал эти пункции по 5–6 в течение одного часа. – М.Л). Но именно в этот раз я никак не мог попасть в спинномозговой канал. Мимо проходил Фармаколог – врач, который занимался фармакологией и даже защитил диссертацию по фармакологии, но потом перешел к нам работать психиатром. Я попросил его помочь мне. Он сделал прокол. А дальнейшую процедуру проводил я.

Все было бы ничего, но на второй день у больного поднялась температура, и налицо были все признаки гнойного менингита. Я вызвал невропатологов. Они сделали люмбальную пункцию, выкачали гной и назначили интенсивное лечение. Их точка зрения была, что это эпидемический менингит, который тогда как раз был в городе. Если бы это было от грязных рук, то такой менингит развился бы примерно через неделю. Но если бы даже это было не так, то все рано по цеховому принципу нужно было поступать именно так. Когда стало все это известно Профессору, то он этого больного смотрел каждый день. С трактовкой невропатологов он не согласился и продолжал считать, что это от грязных рук. Более того, он отменил лечение невропатологов. Я его распоряжение не выполнил и проводил лечение менингита. Он же довольно часто напоминал, что дело пахнет судебным разбирательством. Мне кажется, он его возбудил бы, даже если бы это не пожелали сделать родители.

Я, честно говоря, в плане судебного разбирательства был спокоен, ибо в этой манипуляции были не только мои руки. Да и нагноение может возникнуть и от нестерильного материала. Просто здесь высветилось его отношение ко мне. Ничего странного в этом нет. Ведь я тоже хотел его выжить. Правда, я ничего для этого не сделал. Однако, как только он узнал, что в манипуляции участвовали и другие руки (а Фармаколог ходил в любимчиках), разговоры об уголовной ответственности прекратились, и он перестал вмешиваться в лечение. Больной в конечном итоге поправился, и даже в психическом плане ему стало легче. Родители его были очень довольны.

Да, кстати, когда больному стало лучше, Профессор предложил мне сделать ему пункцию повторно. Я отказался. Может быть, мне показалось, но я видел наслаждение, на его лице, когда он, вызвав меня в кабинет, сказал примерно следующее: «Я вас, конечно, понимаю, но нужно было бы мне сказать, я бы попросил, чтобы пункцию сделал кто-то другой». Так кто-то другой ее и сделал. Была абсолютная норма. Да это и так было видно. С тех пор люмбальных пункций я больше ни разу не делал. Более того, я стал предельно внимательным во всех моих действиях. (Воистину права Елена Рерих, когда писала: «Благословляйте преследующих вас, ибо они, сами того не осознавая, гонят вас к светлому будущему». Ведь во многом высокая квалификация у Вечного Принца сформировалась благодаря преследованиям Профессора. – М.Е.).

Был еще ряд менее ярких его придирок.

Так бесцветно прошли мои годы вплоть до 1977 года. Порядок у меня перепутался. Пока я еще работал, то было более или менее нормально. Особенно тяжело мне было летом 1975 года. Я ничего не делал для завершения кандидатской диссертации, которую мне вернул Профессор в 1973 году, впал в вялую депрессию. Кажется, и мыслей-то у меня никаких в голове не было. Не могу сейчас почти ничего вспомнить.

Хронологию я точно восстановить не могу. Помню, как один из летних отпусков я шел в сад и в течение всего отпуска смог только выкорчевать одно дерево. Зевс в это время оформлял диссертацию. У меня был очень интересный обзор литературы. Я ему его, конечно, отдал, но грусть моя увеличивалась. Кое-что из моего обзора литературы он взял для себя. У него было генетическое исследование шизофрений. Так что в чем-то наши работы совпадали. Я же никак не мог взяться за работу.