Мне все время обещали решить вопрос с моим повышением и просили потерпеть, подождать. Не удавалось мне также что-нибудь сделать и как главному психотерапевту региона. Менялись областные руководители. К каждому из них я приходил со своими предложениями. Объяснить толком свои предложения и важность лечения больных неврозами я не сумел.
Работа психотерапевта не требует какого-то особенного оборудования. Когда приходят в клинику гости, показать им, собственно, нечего. Это не то, что, например, в операционной, где оперируют на сердце. Я никак не мог растолковать руководству, что если мы сможем избавить от невротизма население, помочь людям устраивать свои дела, наладить сексуальную жизнь, то нам не понадобится, может быть, такое количество лечебных центров. Не понадобится делать операции на сердце, лечить бронхиальную астму, язву и гастриты. Да и церебральный атеросклероз не будет развиваться с такой скоростью. Мне не отказывали, но и не решали…
Вначале я обижался, а потом понял, что наша работа незаметна. Результаты наступают поздно. Да если и наступают, то их обычно не связывают с результатами работы психотерапевта. Приведу простой пример. После лечения затяжного депрессивного невроза современными психотерапевтическими методами пациент стал весел, жизнерадостен, активен. У него появились светлые планы на будущее. Я его продемонстрировал на врачебной конференции. Мой оппонент сказал, что его улучшение связано с тем, что он в клинике завел роман с одной из пациенток. Я, правда, спросил, а почему он не заводил последние два года и смог бы он завести роман без лечения.
Утешало меня то, что в других регионах по моей методологии лечили больных и изучали психотерапию. Но известно, что пророк никогда не останется без славы, но не в своем отечестве. Последняя книжка получилась с моей точки зрения хорошей, но в очереди за ней, мягко выражаясь, никто не становился. (Книга действительно оказалась хорошей, но «раскупали» ее лет через пять. Вечный Принц еще не знал, что такое «раскрутка» имени, не разбирался в торговле и пр. – М.Л.) Мой «гонорар» выселил нас из большой комнаты и уходил от нас очень медленно. Его было так много, что мы с трудом могли смотреть телевизор. Но потом реализация постепенно набирала обороты, но не влияла на наше материальное благополучие. Издательство вообще ничего продать не смогло и сотрудничество со мной больше не поддерживало.
Тогда я сам организовал свое издательство. Приобрел лицензию и стал свои мелкие брошюры выпускать самостоятельно за свой счет. Источник финансирования – выручка за проданные брошюры и вообще все, что оставалось от моих заработков. Помню, в этот период времени меня с большим трудом уговорили на покупку новой куртки. Опубликовал я и свою диссертацию. Редактор из 300 страниц сделала 120. Но все-таки это была уже книжечка, а, главное, без соавторов. Всего я выпустил четыре брошюры-книжечки общим объемом 300 страниц. Настроение у меня тогда было лучезарное. Я себя чувствовал великим писателем. Как-то не очень расстраивался, что книжек моих никто не покупает. Все они у меня были в квартире и радовали глаз. Кроме того, я их выставил на все полки книжных шкафов, но не ребром, а плашмя, так что, когда я подходил к книжным шкафам, я видел прежде всего свои книги. (Кто-то, описывая психологию творчества, писал, что поэт мало чем отличается от курицы, которая снесет яйцо и кудахчет. – М.Л.) Все остальное тоже катило в мою сторону.
В 1994 году нашелся издатель, который посоветовал мне объединить все мои брошюры, еще немного дописать и сделать большую книгу, страниц на 700, которую он обещал издать большим тиражом. В это время я приобрел компьютер и понял, что делать это надо было года два назад. Скорость моего писания возросла. Я перестал зависеть от машинисток, мог править до бесконечности. Компьютер я осваивал с трудом, отставая от своих детей. Вот только тут я понял, но не почувствовал, что уже не молод. Я и до сих пор только понимаю это. И то уже хорошо. Хоть не спорю с молодежью, когда не схожусь с ними взглядами. Даю им оставаться на своей точке зрения. Тут дошел до меня один афоризм, не помню кому принадлежащий: «Беда стариков не в том, что они телом стары, а в том, что душой молоды».
Одно меня утешало, что мои сверстники компьютера так и не освоили. (Как тяжело избавляется Вечный Принц от сравнения себя с другими. – М.Л.) Мне же освоение его далось очень дорого. Я потерял 140 страниц написанного текста. Но все равно работа пошла быстрее. К концу 1995 года у меня впервые вышла толстая книга объемом в 640 страниц, в картонном переплете в серии «Психологический бестселлер». И название я дал звучное. «Энциклопедия общения». В процессе издания шли всякие накладки. Меня предупреждали, что в издательстве могут обмануть. Я придирался к различным мелочам. В общем, светлой радости не получилось. Успокоил меня Шопенгауэр и вы, Михаил Ефимович, сказав, что даже, если и был обман, то в форме увеличения тиража. Так это тоже в мою пользу. Кстати, обмана, как потом я выяснил, не было.
Я уже тогда был противником праздников, но, учитывая, что здесь я убью мамонта, решил устроить праздник. Собрал всех сотрудников кафедры и клиники. Пригласил и сотрудников издательства. Как-то так получилось, что сотрудники издательства были заняты. Заехали меня поздравить на минутку. Близкие друзья заболели. Были только молодые интерны и ординаторы, которым на мой успех было наплевать. Чувствовал я себя на этом празднике весьма одиноко и понял, что праздники нужно устраивать после победы и только с теми, кто победу эту ковал. (Когда я ему об этом говорил, он меня не слушал. – М.Л.)
Гонорар я взял не деньгами, а книгами. Они продавались довольно бойко. Чуть позже я скажу, на что я его потратил.
Наступил 1996 год. Я продолжал упорно работать. Стал конспектировать классиков психотерапии, философов, религиозные источники. Я понял, что имею высшее образование без среднего. Ведь все это нужно было усвоить в школе или, в крайнем случае, в институте. В общем, всем, кто не имеет общего образования, я советовал не говорить, что у них есть высшее образование. Диплом, конечно, не нужно выкидывать. Но это только крыша, а жить все время на чердаке все же нельзя.
Курс психотерапии, который я вел, все время пополнялся новыми лекциями.
Я стал писать статьи на различные темы, связанные с психологией наших чувств, ума и пр. Никто не хотел их публиковать. Мой новый издатель тоже. И я весь гонорар от «Энциклопедии общения» потратил на то, чтобы выпустить за свой счет сборник своих статей. Большим успехом он не пользовался, но я уже не огорчался. Я понимал, что через какое-то время читатели найдутся. (И, правда. Сейчас эту книгу практически достать невозможно. – М.Л.)
И тут я решил пойти сам к Ректору и выяснить ситуацию. Я сразу же понял, что никто никаких вопросов о моем продвижении и создании самостоятельного цикла и не ставил. Я попросил хотя бы представить меня на звание доцента. Мне уже стало неудобно везде представляться ассистентом, имея такое количество книг, тем более что все удивлялись, как это я не доцент до настоящего времени. (Не избавился Вечный Принц от невротизма полностью. Какая разница, как тебя называют. Ведь все, что нужно, у тебя уже есть. Кстати, зарплата ассистента в то время была несколько выше, чем у доцента. Кроме того, это уже характеризует скорее его руководителей, а не его. – М.Л.)
Ректор встретил меня ласково, сказал, что я уже вырос, что все это нужно сделать, но пока нет финансовых возможностей. Были еще какие-то отговорки. Я решил, что у меня еще недостаточно заслуг, и еще более интенсифицировал свою деятельность. Добиться того, чтобы груз заслуг был таков, чтобы руководству некуда уже было деваться. Я тогда не понимал, что чем больше у меня будет заслуг, тем меньше шансов будет продвинуться. Не понимал, что мне бы притаиться серой мышкой, а книги опубликовывать под псевдонимом. Но никто мне это подсказать никто не мог, да и я сам, честно говоря, еще не знал этого. Я не знал всю силу зависти, которая овладевает неуспешным человеком по отношению к человеку успешному. Да я и не считал себя достойным зависти. Стать ассистентом в 42 года, защитить кандидатскую в 51 год. Скорее мне нужно сочувствовать. Я не обратил внимания на мудрое указание Шопенгауэра, который говорил, что сильнее всего завидуют личностным качествам. А ведь умение писать книги, которые пользуются успехом, – это отражение личностных качеств, которые ни за какие деньги не купишь. И хотя формально я находился на низшей ступеньке преподавательской иерархии, фактически превосходил многих, по крайней мере по публикациям. Однако я не осознавал этого и не спрятался. Более того, я всегда афишировал свои достижения. А это уже выглядело преступлением. Нет, чтобы опубликовываться в соавторстве или хотя бы под редакцией сильного мира сего, или написать для него какую-то книжку. Потом я сообразил сделать такой ход, но у меня ничего не получилось. Дальше я наделал глупостей еще больше. (Воистину, чтобы делать большие глупости, нужно иметь большой ум. – М.Л.)
Года три назад я на педагогических чтениях прочел лекцию в присутствии курящего Ректора об ораторском искусстве. Возможности ораторского искусства продемонстрировал на примере лекции о вреде курения. Здесь я использовал ваши материалы, Михаил Ефимович. (Вот уж чего не следовало делать. Это мои материалы, я их хорошо знаю. Эту лекцию можно читать курящим, которые решили избавиться от курения, ибо там показано, что у курящих развитие сексуальности застряло на оральной стадии и что они у них имеется некоторая деградация личности, раз они курят в присутствии других, отравляя их нервно-паралитическим ядом. Собственно, это материалы заядлого курильщика З. Фрейда. Но Фрейд предупреждал, что нельзя заниматься диким психоанализом. Когда человек обращается к тебе за помощью, тогда ты и анализируешь все поступки и оговорки. А если к тебе за помощью не обращаются, то тогда, как метко заметил Фрейд, сигарета является просто сигаретой. Но не у всех интеллект такой мощи, как у Фрейда. – М.Л.)
В начале 1996 года у нас на кафедре случилось несколько несчастий. Тяжело заболел Артист. Это было злокачественное заболевание. Ему об этом не сказали, поэтому он не давал согласие на оперативное лечение. А когда сказали, то делать операцию уже было поздно. Зато он дал согласие на химиотерапию. Его состояние настолько улучшилось, что он поехал с нами летом на море, был на жаре и даже ходил в парную, чего уж никак делать было нельзя. Более того, мы с ним вместе стали писать монографию, где его роль была первой. Я там писал всего одну главу. Вот бы он так всегда трудился. Оставил бы большой след в психиатрии. Ведь он был очень талантлив, если не гениален.
Я же тогда воспользовался идеей заведующего редакции. И из одного тома «Энциклопедии общения» получилось три. Кроме того, у меня украли курс лекций, написанных полным текстом. Обнаружил я это следующим образом. Я должен был читать вводную лекцию, пошел ее взять и обнаружил отсутствие всей палки. Большой потери от этого я не ощутил, ибо второй экземпляр был у сына, а третий у меня, а та планка, которую украли, содержала не более трети лекций, остальные были на ротапринтировании. Но это был сигнал, который заставил меня подумать о выпуске курса лекций по психотерапии. Продолжались занятия в клубе «Неваляшка», были выездные циклы в других городах, и уже оплачиваемые.
Летом 1996 года за рубежом скоропостижно скончался Оптимист. Кандидатом на его место был Зевс. Как похороны Оптимиста, так и назначение Зевса заведующим кафедрой затянулось. Похороны затягивались из-за того, что смерть была скоропостижной, и по законам страны, где он умер, похороны возможны только после окончания следствия. А оно тянулось месяца два. Назначение Зевса затягивалось из-за откровенного нежелания руководства института делать его заведующим кафедрой в силу открытой конфликтности его натуры. В конце концов, заведующим кафедрой он стал. Сплетники доложили, что это было при поддержке верхов.
Я как-то почувствовал, что с приходом Зевса мне станет хуже. Цели у нас с Зевсом были одинаковые, а вот методы работы разные. Я сторонник управленческих методов, он конфликтных и откровенно административных. В общем, был он автократом. Если при Оптимисте я и мог нарушать дисциплину, то при нем не мог. Не потому что боялся, а чтобы ему легче было управлять. С других требовал, а с друзей, получается, нет.
Начал он славно. Говорил, что все будет решать коллегиально с узким кругом, лиц, куда входил и я. Обещал даже выбить для меня должность доцента, хотя я уже где-то почти был уверен, что ему это не удастся. Что-то изменилось в отношении ко мне Ректора, и явно в худшую сторону. Если при Оптимисте я еще на что-то надеялся, то здесь мне, члену команды Зевса, ничего не светило. Впрочем, я продолжал работать, как мог.
В начале 1997 года под влиянием паскоков Зевса в связи с моей кандидатурой на Ректора последний предложил создать при клинике института психотерапевтическую службу. Если мне это удастся, тогда и будет создан отдельный цикл психотерапии. Создать цикл на другой базе Ректор отказался. Вот и мне следовало бы отказаться. Сколько можно все время доказывать, что ты не осел. И так уже видно, что я за птица.
А я опять согласился. Никаких штатов, никаких помещений мне специально выделено не было. Но мне в помощь было выделено три интерна, птенца, которые только что окончили институт. Пришли помогать и два психолога из университета. Дело закрутилось. Мы обследовали почти 300 человек, организовали помощь даже в гематологическом отделении, индивидуальную и групповую психотерапию. Мы даже стали получать хорошие результаты, которые были известны руководству.
Так, нам удалось вылечить племянника главного врача, который в течение двух лет шесть раз поступал с обострениями воспаления поджелудочной железы. Мы разобрались в сути его психологического конфликта в семье, помогли его отрегулировать. Прямо на глазах прошли все признаки воспаления. Мог бы привести еще много примеров.
Месяца через три меня вежливо из терапевтических клиник выпроводили. Однажды санитарка устроила скандал по поводу мелкого нарушения гигиены одним из интернов, потом вызвал заведующий кафедрой терапии и сказал мне, что я мешаю ординаторам и интернам клиники. Я действительно три раза в неделю занимал ординаторскую на два часа в конце рабочего дня. Это была отговорка. В конце рабочего дня ординаторы работали с документацией. Больных уже не вызывали. Наоборот, у них был шанс овладеть уникальными методами личностно-ориентированной психотерапии. Другие за пребывание на этих занятиях готовы были платить деньги. Я прекратил заниматься психотерапией на их базе. Кстати, материал, полученный в ходе этой работы, лег в основу двух дипломов и одной диссертации. Не знаю, как бы я себя чувствовал, если бы у меня не было занятий за пределами института. Там не было ничего, кроме успехов.
К сожалению, у Артиста в начале 1997 года появились метастазы в позвонках. И опять ему не сказали правды, а объяснили это пневмонией и радикулитом. И он опять не дал согласие на специфическое лечение. Больно было смотреть на его муки, но меня к лечению не привлекали и к моему мнению не прислушивались, да и не спрашивали. Затем ему сказали, что у него метастазы. Тогда он дал согласие на повторную химиотерапию. Вновь наступило улучшение. Лечение дало эффект, боли исчезли, но позвонки рассосались, и он стал лежачим больным. Лежал он у нас в клинике. Чувствовал себя хорошо. Мы его проведывали ежедневно. И вообще многие его проведывали ежедневно, приносили всякие передачи и почти не разговаривали о делах. А вот я говорил с ним о делах и поедал эти угощения.
Я думаю, что Вечный Принц вел себя более грамотно, чем остальные его друзья. Я обратил внимание, что неизлечимый больной является очень желанным объектом, на котором можно выразить свою гуманность, преданность, любовь и еще большое количество положительных чувств, которые удовлетворяют чувство собственной значительности.
Пришел, проведал человека, сунул ему передачу на энное количество рублей (бананы, апельсины, соки и пр.), подбодрил стандартными словами, что все обойдется (когда сам великолепно знаешь, что не обойдется!), и уходишь довольный собой с чувством выполненного долга и стараешься какой-то деятельностью заглушить черный осадок этого посещения. Сам больной при этом чувствует себя отвратительно. От вида здоровых людей самочувствие его еще более ухудшается. После ухода посетителей возникает тоска. А если бы не посещали, то было бы чувство злости, которое больше мобилизует силы, чем тоска.
В общем, не умеет у нас народ правильно вести себя с хроническими, тяжелыми больными. Особенно тяжело от этого неумения близким, которые действительно любят больного, а больной их. Здесь идет двойной обман. Больного родственники обманывают, не говорят, что у него неизлечимое заболевание. Вскоре больной начинает понимать, что его обманывают. Как-то считается, что в присутствии неизлечимого больного нужно все время сохранять постный вид. Но все время постный вид сохранять невозможно. Бывают моменты радости, улыбки, смех, и вот в это время входит неожиданно сам больной. Внезапно смех замолкает, все надевают на себя скорбную мину. И больной понимает, что от него скрывают истинный диагноз. Но он любит своих близких. Он хочет им добра и делает вид, что верит им, что у него легкое заболевание.
Хочу вас спросить, дорогой мой читатель, чем отличается раковый больной от нас, здоровых. Он отличается тем, что он знает примерно дату своей смерти, а мы не знаем. Кстати, Оптимист, уезжая на карнавал, знал, что Артист умрет. Но ведь умер он раньше Артиста. Так, как следует общаться с онкологическим больным? Да так же, как со здоровым, но с небольшими поправками. То есть продолжать сотрудничать. Да тело его уже не может кое-что делать, но ведь мозги в порядке.
Вот Вечный Принц и заставлял его работать над монографией. А когда съедал его передачи, он тоже оказывал ему благо. Ведь в это время Артист был радушным хозяином. Он всегда угощал своих близких. И здесь он вел себя как здоровый человек, и делал здоровое дело. Более того, я знаю, что иногда Вечный Принц жаловался и рассказывал о своих бедах. А когда Артист помогал хотя бы советами Вечному Принцу, то он в это время чувствовал себя лучше.
В общем, дорогие читатели, не выключайте на 100 % из активной жизни тех, кто тяжело и безнадежно болен. Вы скрасите им последние дни, а может быть, и продлите им жизнь, наполнив ее глубоким смыслом.
У меня есть небольшой, но успешный опыт общения с раковыми больными, хотя он не носит характера статистической достоверности. Поэтому я не решаюсь его опубликовать. Пусть немногим, но в моей практике такой психологический подход продлил жизнь на несколько лет. А некоторые живут и до сих пор, хотя оперировали их по поводу рака лет 15 назад.
Впрочем, об одном все-таки расскажу. Это был врач, которого оперировали по поводу рака щитовидной железы. Он боялся рецидивов. Я его не успокаивал. Я предложил ему наладить довольно напряженные отношения с женой и двумя сыновьями. Он в качестве пациента прошел полный курс лечения в клинике и одновременно посещал наш 1,5-месячный психотерапевтический цикл. В заключительном слове он сказал, что доволен, что заболел раком щитовидной железы, что позволило ему наладить отношения в семье и разобраться в жизни. Сказал, что знает, что осталось ему мало жить, но это и есть настоящая жизнь. Так ведь до сих пор живет.
Дорогие онкологи, я не хочу отбивать у вас ваши лавры. Конечно, если бы вы плохо оперировали, то возник бы рецидив. А вот то, что не возникло раковой опухоли у него в другом месте, есть доля и наша.