Итак, я решил отдохнуть. Используя свои связи, я добился путевки в один из престижных кисловодских санаториев. Понял, что отдыхать так, как прежде, я разучился. Я думал завести какой-нибудь курортный роман. Кстати, не столько для секса, сколько для времяпрепровождения. Пригласил пару раз подряд на танец более или менее приятную, с претензиями на ум и красоту женщину. Начал обычные идиотские разговоры. Она им благосклонно внимала. А потом, когда объявили белый танец, пошла приглашать другого. Ну, хоть бы более интересного, чем я. Мне стало скучно. Какая-то примитивная психологическая игра в «Динамо», или дура первостатейная. Естественно, больше я к ней не подходил.

Я там, в конце концов, организовал группу психологического тренинга. Все-таки общество у нас кое-какое подобралось. Целью его была физическая подготовка. Но до конца срока мне так добыть не удалось. Стало предельно скучно. В сентябре у нас было совещание главных психотерапевтов области в институте, где покоилась моя диссертация. Профессор-неврозолог спросил меня, как у меня идут дела с диссертацией. Я сказал, что собираюсь передать ее другому рецензенту. Он мне посоветовал не позориться, и подать ее на защиту в другой институт. Я спросил, готов ли он стать моим оппонентом. Он тут же согласился, а у меня глаза на лоб полезли: ведь всего два месяца назад он дал уничижительную оценку моей работе. Ну и нравы в верхних эшелонах научного мира! Конечно, я ему ничего не сказал.

Я обратился к Гномику, который продолжал руководить моей работой по теме ГКНТ (Государственный комитет по науке и технике). Он посоветовал мне подать на защиту работу в Сибирские Афины и растолковал мне всю ситуацию. Оказывается, Оптимист, когда работал в другом городе, сильно «наследил». Используя свои связи, он хотел встать на место заведующего кафедрой, который уходил на пенсию. Добиваясь этой должности, он вел себя не вполне этично, да и не показал себя знающим психиатром. Его конкурент был учеником профессора Вучко, и фамилия Оптимиста была «красной тряпочкой» для него. Так что там мне ничего не светило.

Может быть, все было бы иначе, если бы консультантом и научным руководителем значился Гномик, ибо его авторитет в научных кругах был очень высок. Нет, все-таки в высоких сферах науки есть достойные ученые, и их там больше, чем в нижних слоях. Но и вверху дерьма хватает. Только дерьмо это какое-то особенное, отшлифованное манерами, формой, которая иногда принимается за суть. (Простите Вечного Принца. Он еще в эмоциях. Форму тоже нужно соблюдать. На одном содержании не продержишься. Большинство членов диссертационных советов в сути дела диссертантов не очень разбираются. Вот они и обращают внимание на форму. Но все-таки и хорошее содержание должно быть хорошо оформлено. Вот и эту книгу редактор будет чистить, чтобы придать ей соответствующую форму, иначе, дорогой мой читатель, ее трудно будет читать. И очень важно, кто научный руководитель. Если научный руководитель авторитетный и принципиальный ученый, то, действительно, членам ученого совета легче ориентироваться в работе. Авторитет и принципиальность Гномика были известны. Никогда он не выпускал незрелых работ. Вот почему вы не очень обращайте сейчас внимание на оценки Вечного Принца. Ему было несладко. – М.Л.)

Я теперь понимаю, что Оптимисту очень уж хотелось иметь лавры научного руководителя. Ведь он только что приступил к заведованию кафедрой. Когда я провалился, надо отдать должное, Оптимист дал согласие на смену научного руководителя. Далее за мою судьбу взялся Гномик, все сразу чудесным образом изменилось. В конечном итоге, он, к моей радости, стал научным руководителем. Он же нашел мне консультанта, профессора Баросину. К слову, я несколько лет назад присутствовал на ее защите докторской диссертации. Она сказала такие слова, от которых мне стало тепло на душе: «Вы наш советский Фрейд». Это было уже второе сравнение с великими. Ранее московский доцент сравнивал меня с Хорни. Гномик, кстати, заказал мне статью и предупредил, чтобы она была без соавторов: «Я паразитов в науке не терплю». Это была моя первая большая статья, которую опубликовали в международном медицинском журнале на четырех языках: русском, английском, немецком и французском. Это уже было признание.

К этому времени мне уже стало скучновато ездить на традиционные научные конференции. Все наши корифеи говорили одно и то же, часто с одними и теми же интонациями и всегда с большим апломбом и пренебрежительным отношением к чужому мнению. Молодежь на трибуну допускалась весьма избирательно и только та, которая ходила под корифеями. Мы, плотва, должны были быть довольными тем, что слушаем звезд и что опубликованы наши тезисы. В материалах конференций публиковалось большое количество работ. Все это был информационный шум. Стоящие работы там были, но их было трудно найти. Большинство участников съездов и конференций тусовалось в коридорах или просто уезжали по каким-то своим делам.

Начинающим нужно было пробиваться. Тогда я, не хочу сказать, что свободно, но, преодолевая не зависящее от меня волнение, напрашивался на выступления в прениях. Иногда даже удавалось делать доклады, ибо многие из заявленных докладчиков на конференции не приезжали. А меня, как обычно, в программу устных докладов не включали. Постепенно вылезать на трибуну мне становилось все легче и легче. И все же волнение еще долго сохранялось, что, конечно, отрицательно сказывалось на качестве выступления.

На одной из конференций в крупном уральском городе в декабре 1988 года, я, так же, как всегда, не включенный в программу съезда как докладчик, все же сделал устное сообщение. Аудитория вся проснулась. Многие восторженно не оценивали, когда выступали в прениях. А один из них, профессор из Сибирского нефтяного города, напросился на знакомство. После доклада он пришел ко мне в номер со своим сыном. Они выразили свое восхищение моим докладом. Узнав о моей злосчастной судьбе, он обещал всяческую поддержку, так как, являлся членом ученого совета в институте, где я собирался защищать диссертацию. Здесь же я познакомился и с другими учеными. Среди них были весьма колоритные фигуры. Это было для меня серьезной моральной поддержкой. По сути дела, это было признанием. Была тогда неплохая культурная программа. Город поразил меня. Оказывается, можно жить и не в Т. В конце года я отвез свои документы в Сибирские Афины. Встретили меня там великолепно. Замдиректора по науке, красавчик и умница, стал мне протежировать.

Имя Гномика произносилось с большим почтением и открывало мне все двери. Я гордился, что у меня такой научный руководитель. Постепенно я узнавал тот гигантский вклад, который он внес в здравоохранение. Фактически вся советская медицина работала по его моделям. Все лучшее в нашей медицине, что ценилось и за рубежом, так или иначе было связано с его идеями. Он даже пять лет руководил отделом социальной медицины во Всемирной организации здравоохранения. Дальше вся моя жизнь была как-то с ним связана. О его печальной участи я расскажу позже. С ним было очень легко. Он не диктовал мне. Он у меня спрашивал. Приезжая в Москву, я останавливался у него. Я впитал не только его образ мыслей, но и его образ жизни. К сожалению, и он был ущемлен. Автор 42 монографий, научный руководитель около 49 кандидатских и 30 докторских диссертаций, не смог стать даже членом-корреспондентом Академии медицинских наук из-за своего острого языка. Вклад его был неоценим, и он не стеснялся об этом говорить. По-моему, он взялся помогать вначале в пику заму по науке, его начальнику, который завел меня в тупик.

Наступил 1989 год. Я методично продвигался к защите. В феврале была апробация. Рецензентами были назначены два самых въедливых доцента. Но они дали восторженные отзывы, которые я здесь не буду приводить. Самый въедливый сказал мне, что он так зачитался, что забыл, что он рецензент. Все же был сделан ряд технических замечаний. На предзащите я попал в хорошую головомойку. Работу терзали, как могли, но заключение сделали положительным: «Исправить отмеченные недостатки и допустить к защите без дополнительной апробации». Что еще происходило параллельно? Была масса чисто технической работы. Нужно было перепечатать работу, написать автореферат. Приходилось ездить в Москву и не один раз. Получать внешний отзыв. Также я попутно навещал своего сына, у которого служба в принципе шла спокойно. Он познакомился с заведующей отделением неврозов. Там читал лекции психотерапевтам и в военном училище солдатам и офицерам. Он был моей гордостью. «Любовь» ушла куда-то в сторону. «Делом займись и делу уступит любовь», – писал Овидий. (Я могу добавить, что неудач в любви нет. Есть неудачи в работе. Как только Вечный Принц вложил всю свою силу в работу, так сразу же «любовь» испарилась или превратилась в 5 бледную тень. – М.Л.)