Еще одно очень важное событие было в 1985 году.

С осени на пенсию ушел Профессор. Вместо него кафедрой стал заведовать Оптимист. Это был милый парень, который хотел, чтоб всем было хорошо. Он довольно быстро пошел в контакт с нашей администрацией, со многими заведующими кафедрами. Сам он как клиницист ничего собой не представлял, но был гением общения. О нем я раньше писал. У нас он появился довольно давно, в 1965 году окончил аспирантуру, недолгое время работал ассистентом, затем быстро ушел в докторантуру и занимался в основном наукой. Психиатром он был слабым, да и не претендовал особенно на звание крупного клинициста. Как я уже писал, среди патофизиологов он слыл психиатром, мы же считали его патофизиологом. По-видимому, он не был ни тем, ни другим. У него была очень интересная модель психозов, согласно которой было наглядно показано, что стресс сам по себе и соматическая болезнь сама по себе психоза не дают. Но когда эти факторы действуют вместе, то у собак развивается нечто вроде психоза.

В сроки докторантуры он не управился и с 1970 года работал ассистентом кафедры психиатрии в городе, расположенном недалеко от Москвы, куда часто ездил в НИИ, где завершал свою работу. Там он стал близким человеком директора института, академика и видного ученого, которому для подтверждения его идей нужен был клинический материал. По протекции этого академика его и рекомендовали к нам на кафедру. Мы с восторгом приняли это предложение.

Когда он приступил к своему правлению, мы все вздохнули с облегчением. К нему можно было всегда в любой момент обратиться с просьбой. Отказа никогда не было. Обычно просьбы были связаны с тем, что в рабочее время нам необходимо было отлучиться. Эти отлучки всегда были связаны с какими-то делами кафедры или с научной работой. Все это способствовало росту нашей продуктивности. Мы довольно часто собирались на всякие праздники, которые сопровождались возлияниями. Наш коллектив к этому был не очень склонен. Когда он приступил к заведованию, прежде всего дал нам свободу, и каждый стал развиваться в своем направлении. И если раньше кафедра напоминала деревце, со связанными и закрученными ветвями, то теперь она превратилась в довольно крупный куст.

Повысилась и моя продуктивность. Запланировал и защитил докторскую диссертацию Зевс, стал вести самостоятельное направление Акробат. Мы закончили написание пособия по общей психопатологии и даже стали проводить выездные циклы в других городах.

Не трогал Оптимист и тех, кого, может быть, и следовало убрать из коллектива, например, Мыслителя или Заведующую. Я его довольно быстро понял. Убирать Мыслителя было нецелесообразно. Кто-то же действительно должен быть дурнее начальника. Убери он Заведующую, могло бы быть расследование, а у него не все было благополучно. По-видимому, скандала он боялся. Да и правильно делал.

Довольно быстро стало ясно, что, несмотря на его душевность, у него еще была своя, неизвестная нам сторона жизни. К нему в кабинет приходили какие-то люди. Там они часто выпивали, точнее, засиживались. Мы о них понятия не имели. Коллектив у нас был здоровый, и большинство использовало эту свободу для собственного научного развития. Показатели научной работы кафедры стали быстро расти. Планировались кандидатские диссертации. Но здесь он старался делать кое-что чужими руками. Диссертации выполнялись сразу на двух кафедрах, нашей и какой-нибудь теоретической, где нашим больным проводились лабораторные исследования, а мы доводили этих соискателей в клиническом плане. Активно работал над диссертацией и я. Да и сам Оптимист закачивал свою диссертацию. В общем, на кафедре наметился прогресс, и началось движение, как научное, так и кадровое.

Исследование пограничных состояний тогда входило в моду, и я стал во главе группы, которая обследовала пограничные нервно-психические расстройства. Давление цензуры ослабло. Выяснилось, что у нас есть алкоголизм, с которым стали вести неумную, непрофессиональную борьбу. Оказалось, что у нас есть даже наркомания. Кстати, повышение уровня распространения наркомании, с моей точки зрения, было связано, отчасти, с запретами на алкоголь.

Наша кафедра стала проводить еще одну научную работу под руководством Государственного комитета по науке и технике (ГКНТ). Видит Бог не знаю, существует ли и сейчас. Руководил этой работой Гномик. Вот в это время и состоялось наше знакомство. Впервые я узнал о нем по его монографии о психической заболеваемости в мире. Я удивился слепоте наших цензоров, которые пропустили эту работу. Да с точки зрения цензуры, его надо было посадить лет на 10. Там так лезла антисоветская пропаганда, что не увидеть ее просто было невозможно. Под видом марксистской критики деления людей не по классам, а по уровню дохода он опубликовал таблицу, где показал, что среди бедных уровень психических больных был гораздо выше. Там были даны цифры доходов, где было видно, что самый низкий уровень людей с образованием 5–7 классов зарабатывает до 15 тысяч долларов в год, а преподаватели вузов и частнопрактикующие врачи – до 300 000 долларов в год, что наводило умных людей на разные мысли. Впервые я видел его в 1984 году в Т. на научной конференции. К нему и хотел обратиться с просьбой, чтобы он стал моим научным руководителем. Я уже договорился, что встречусь с ним в гостинице, но не застал его дома. Тогда я поразился о внешности гномика с забавной шотландской бородкой и демократическим не профессорским манерам, которые делали его весьма симпатичным. Потом мы очень сблизились. Но об этом позже.

(Дорогой мой читатель! Вы обратили внимание, что я почти перестал вас мучить комментариями. Вечный Принц уже сам анализирует свое поведение, – М.Л.)