Была еще одна нерешенная проблема – это научная работа. От прежней своей работы я отказался. Я просто не мог уже ею заниматься, хотя нужно было всего-навсего выправить ее под ученый совет. Но я уже сам понимал, что приготовил нечто непотребное. Разумеется, никто не будет проводить такие сложные исследования для диагностики шизофрении, когда его результаты менее достоверны, чем традиционный клинический метод. Помнится, я об этом уже писал.
Конечно, я вел тщательную медицинскую документацию. Истории болезни мои напоминали романы, я только лишь объективно и подробно описывал состояние больных. Кроме того, все мои больные писали свои очень подробные биографии. Одним из методов обследования был психический эксперимент, но я работал без психолога, и не всем больным этот эксперимент проводился. Тогда считалось, что без лабораторных методов работу трудно защищать, а потому для красоты что-то вставлялось. Так вот, эти вставки у меня были не у всех пациентов, хотя результаты лечения были хорошими. Намного позже я понял, что хорошие клинические работы без всяких лабораторных обследований и психологических экспериментов достойны того, чтобы их автору присвоили ученую степень.
Вторая трудность моей научной работы заключалась в том, что методы психотерапии, которыми я занимался, были полузапрещенными. Единственное место, как мне тогда казалось, куда можно было подать на защиту, был Ленинград. Вот я туда и стремился. Очень трудно было опубликоваться. Мои тезисы не принимали в печать. Мне нужен был научный руководитель, который помог бы мне пройти все явные препятствия и подводные рифы. Однако здесь тоже была большая трудность, по крайней мере, для меня. Заведовал кафедрой Профессор. Его докторская диссертация была посвящена гипнозу. Он считался видным психотерапевтом СССР. При таком раскладе вряд ли кто согласился бы стать моим научным руководителем. Дела на кафедре шли плохо. Дни его, собственно, были сочтены. Пробить через него ничего было нельзя. (Точнее, Вечный Принц не мог. – М.Л.) Разговоры можно было вести только под настроение. А настроение хорошим у него было все реже и реже. Он из года в год в течение полутора десятков лет брал социалистические обязательства закончить монографию, посвященную воспалительным заболеваниям головного мозга. Но вся его научная продукция ограничивалась страничными тезисами или соавторством с сотрудниками кафедры. Так что чисто формально он был весьма плодовитым ученым. Я тоже, когда занимался большой психиатрией, «вместе с ним» написал ряд больших статей, где первой стояла его фамилия. Теперь же и этот путь публикаций для меня был закрыт, да и не хотел я, чтобы он был моим соавтором. В общем, публиковался я где-то на стороне. За первые пять лет я ни одной из пяти своих публикаций не смог опубликовать через кафедру или институт. В общем нужно было просто сидеть и ждать.
Весной 1984 года Зевс решил ускорить уход Профессора на пенсию и организовал преподавателей на протест. Я к этому времени уже знал действие треугольника судьбы и предупредил, что делать этого не следует, ибо преследователь, да и избавитель всегда становится жертвой. У нас было два человека, которых следовало отправить на пенсию Профессор и Обаяшка (доцент кафедры). Обаяшку мы любили и хотели, чтобы она осталась, а Профессора мечтали выжить. Я их предупредил, что поход закончится тем, что Профессора еще задержат, Обаяшку уберут тут же, а у меня будут трудности с переизбранием. Расправились бы и с остальными, но не было к чему придраться. Меня, естественно, не послушали. Но я дурак, что пошел в этот поход, хотя вы, Михаил Ефимович, не советовали мне этого делать (Ребята! Поступайте по собственному разумению и никогда не участвуйте в подобных мероприятиях. Как я уже цитировал Библию, не пускайтесь с отважным в путь, а то погибнете от его безрассудства. Растите сбоку! – М.Л.) Гибельность этого похода объяснялась многими факторами. Но вот наиболее слабое место, на которое я указал. Квалификация Обаяшки была все-таки ниже квалификации Профессора. Конечно, проректор по учебной работе, который выслушивал наше возмущение, воспользовался этим и обвинил нас в непринципиальности.
Все случилось, как я и предсказывал. Обаяшка с 1-го сентября уже не работала, а в ноябре, когда началось мое переизбрание, конкурсная комиссия единодушно рекомендовала не избирать меня на следующий срок. Я хорошо помню, как все это происходило.
Пришел я утром на работу и почувствовал, что что-то произошло. Обычно меня встречали весьма радушно, довольно часто обращались с разными вопросами. Я к этому времени уже был признанным авторитетом при решении проблем общения и в лечении неврозов, и многие мне стремились задать какой-нибудь вопрос. Когда я зашел на пятиминутку, кто-то мне сказал, что меня вызывает проректор прямо сейчас. Он меня принял формально вежливо и сообщил мне решение конкурсной комиссии. Хоть я и ожидал такой вариант, не могу сказать, что у меня было радостное настроение.
Претензии мне были предъявлены следующие: провал научной работы (нет публикаций и неизвестно, когда будет диссертация) и отсутствие общественной работы. Мои оправдания в том, что четыре работы у меня уже сданы в печать и что я четыре года был профоргом, и только первый год не имею общественных поручений, в расчет приняты не были. Я спросил, есть ли шанс у меня остаться в институте. Мне сказали: «Вот, когда будут публикации, будет запланирована диссертация и начата общественная работа, да и будем разговаривать. Дали мне срок полгода. И я «исправлять» свои недостатки. Конечно, если бы я не прошел соответствующей психотерапевтической подготовки, дело кончилось бы очередным кризом. Более того, я даже не пытался узнать, кто высказал такое предложение.
Конечно, я провел анализ этого явления. С научной работой у меня все было в порядке. Именно тогда я высказал в принципе все идеи, которые потом легли в основы всех монографий, теорий, учебников, практических пособий и пр. Все эти работы были или опубликованы или лежали в портфеле у проректора по науке. Если бы он разбирался в науке, он бы меня, наверное, защитил. А он или не понимал ничего в науке, или боялся ректора. Ректором у нас тогда совсем недавно был назначен профессор Ворон. Молодой способный ученый, ставший доктором наук лет в 30, а ректором лет в 35. Он был моложе меня на 7 лет. В свое время мы были с ним на «ты». Так вот он в это время проводил политику омоложения кадров и дал указание простимулировать старых неостепененных преподавателей. Вот проректор и высказался против. Против высказался и секретарь парткома. А остальные дружно поддержали их. Среди них было много таких, которые пользовались мною как врачом и те, кто знал мои идеи. Конечно, все это мои предположения. Достоверность их я проверять не стал. Но, думаю, что я не ошибся.
Зря возмущался Вечный Принцип. Еще древние римляне говорили: «Сенаторы – мужи достойные, сенат – мерзкое животное». Здесь действует эффект толпы. Еще Ле Бон в XIX веке указывал на то, что парламенты часто превращаются в толпу. Ученые советы, парткомы и прочие общественные собрания и принимают нередко такие глупые решения, которые каждый в одиночку никогда бы не принял. Мне один ученый рассказывал, как он обсуждал свою работу один на один со многими рецензентами. Он ожидал положительных речей от них. Когда же началось обсуждение, то все они камня на камне не оставили от его теории, характеризуя ее чуть ли не слабоумной. После нескольких публикаций за рубежом на иностранных языках эти же работы были оценены как положительные, внесшие существенный вклад в развитие науки. Более подробно я рассказываю об этом в книге «Командовать или подчиняться», которая уже вышла в свет тремя изданиями. Вот мне и пришлось объяснять Вечному Принцу, что это все в порядке вещей и соответствует законам природы и общества и что дальше будет еще хуже; если он не будет вести себя «как все». Но у него все время на все 100 % это как-то не получалось, хотя он старался.