И когда мне захотелось рисовать,

и руки мои потянулись

к бумаге и краскам,

как руки голодного тянутся к черствому хлебу,

я взял акварельные краски, бумагу и кисти,

и, замысла своего

пока еще не зная сам,

я стал рисовать три руки, растущие из земли,

три руки,

обращенные к небу,

к беззвездным ночным, чернильно синеющим,

небесам.

Я не жалел ни труда и ни сил,

ни бумаги, ни акварели,

то ультрамарин, то охру и умбру поочередно беря.

И одна рука получилась маленькой

и почти изумрудно-зеленой,

как лист в апреле,

а вторая чуть больше (зеленое с красным),

а третья большая

и красная,

как последний лист сентября.

Я творенье свое разглядывал,

еще не совсем понимая,

что бы это все означало,

но после я понял, вглядевшись внимательнее

в эти руки,

растущие, как деревца,

что они последовательно означали собою – начало,

и – продолженье начала, и – приближенье конца.

И все это выразилось теперь

с отчетливостью такою,

как утреннее облако отражается

в тихой рассветной реке.

И я понял, что замысел,

который движет нашей рукою,

выше, чем вымысел,

который доступен нашей руке.

И поэтому вовеки не будет наш труд напрасным,

а замысел —

праздным,

и будет прекрасным дело, которое изберем,

и все наши годы – лишь мягкие переходы

между зеленым и красным,

перемены погоды между апрелем и сентябрем.