Клавиши рояля, чей-то палец,

пробежавший по клавиатуре,

и сейчас же тысячи сосулек

с грохотом летят на тротуар.

Человек сидит в весеннем сквере,

в сквере,

где сейчас творится чудо,

чудо непрерывности творенья,

сотворенья ветки и куста,

чудо воссозданья,

повторенья,

завершенья круга,

воскрешенья

линий изначального рисунка,

формы прошлогоднего листа.

Человек сидит в весеннем сквере,

в сквере,

переполненном грачами,

их высокомерными речами,

вздорностью грачиных пересуд.

Черные пасхальные старухи

с древними рублевскими очами

белые платочки с куличами

мимо сквера бережно несут.

Человек сидит в весеннем сквере,

улыбаясь грусти безотчетной,

смотрит,

как в песке играют дети,

хлебцы выпекают на доске,

как они песок упрямо роют,

на песке

песочный домик строят,

крепость воздвигают на песке.

А весенний гром,

еще несмелый,

первый,

еще робкий,

неумелый,

тихо погромыхивает где-то,

громыхает,

душу веселит.

А весенний дождик все смывает,

облегчает,

очищает душу,

обещает радужное что-то,

что-то неизвестное сулит,

что-то позабывшееся будит —

что-то будет,

что-то еще будет,

что-то еще здесь произойдет.

И тогда в дожде,

как наважденье,

возникает давнее виденье —

женщины забытые глаза,

два бездонных,

два бессонных круга,

и сквозь них,

сквозь дождь,

неторопливо —

человек по улице идет,

и навстречу женщина идет,

и они

увидели

друг друга.