Доктор

Павел Дмитриевич Колченогов,

этакий увалень,

сибирский медведь,

врач по призванью,

а не по званью,

когда разреза́л меня

и когда зашивал,

что-то все время под нос себе напевал,

и в этом его бормотанье невнятном звучало

нечто такое,

что означало начало

моего исцеленья,

моего воскрешенья.

Доктор Васильева

Елена Юрьевна,

женщина маленькая и хрупкая,

с виду совсем еще словно девочка,

когда сердце мое

вдруг вздумало разрываться,

она разорваться ему не давала,

день и ночь надо мной колдовала,

чутко слушая

все его стуки и перестуки,

мягко ощупывая

изодранные мои вены —

доброе ее сердце и мудрые руки

да будут благословенны!

Доктор Горецкая

Лидия Степановна

склоняется над шуршащей лентой

моей

совсем еще свежей

электрокардиограммы,

где тонкие линии тянутся вверх,

как башенки и старинные храмы,

и пишет историю моей болезни,

а по сути – историю моей жизни,

моих побед, и моих свершений,

и всяческих подвигов ратных,

моих крушений и поражений

самых невероятных,

пишет, как летописец,

в строгой своей манере,

к каждой мелочи проявляя

такой интерес неподдельный,

как будто бы я император римский

по меньшей мере

или, уж в крайнем случае,

киевский князь удельный.

А вечером, когда я спать укладываюсь

на свой диванчик,

ко мне неизменно присаживается

самый давний мой доктор,

доктор

Антон Павлович Чехов.

– Ах, – говорит он, – батенька,

мы-то ведь с вами знаем,

что пульса никакого нет!..[16] —

И жизнь моя предстает предо мной

как вполне заурядная драма.

И я засыпаю,

как лес просыпается

после зимней спячки.

И снова мне снится,

что меня полюбила

прелестная юная дама,

иногда с собачкой,

но чаще уже —

без собачки.