Этот поздний рассвет обнажил и ясней обозначил

перемены в природе, а значит, и в нашей судьбе.

Сколько лет, сколько зим с той поры пронеслось,

как я начал

их писать, эти письма мои, Катерина, тебе?

Паутинки летят над осенним пустеющим садом.

Августовских лесов загорелись вдали купола.

Ты пришла, Катерина, и стала моим адресатом

до того, как явилась, и прежде еще, чем была.

И когда меня в мокром окопе секла непогода,

и когда я вставал, повинуясь армейской трубе,

и когда я лежал на снегу сорок первого года —

это всё были письма мои, Катерина, тебе.

Я тебе посылал их в такие безбрежные дали,

я тебе их писал, лишь о том затаенно скорбя,

что ответа уже отправитель дождется едва ли —

нет, нескоро еще эти письма дойдут до тебя.

Но и самые трудные в жизни моей положенья,

в передрягах ее, в беспощадной ее молотьбе,

все тревоги мои, все победы и все пораженья —

это всё были письма мои, Катерина, тебе.

Всею кровью писал их, писал, погибая от жажды,

всею болью своею, одно лишь имея в виду,

что пускай не сейчас, не сегодня, а все же однажды

ты прочтешь их когда-то в две тысячи первом году.

День сменяется днем, и эпоху сменяет эпоха.

Всё приемлю как есть, ни на что не пеняю судьбе.

Благодарно припомню за миг до последнего

вздоха —

всё идут еще письма мои, Катерина, тебе.