Снег валил до полуночи, рушился мрак

над ущельями,

а потом стало тихо, и месяц взошел молодой…

Этот мир, он и движим и жив испокон

превращеньями,

то незримой, то явной, бесчисленной их чередой.

Чередуется свет с темнотой, обретенья —

с потерями,

и во всем этом свой, несомненно, и смысл,

и резон.

Череда превращений, закон сохраненья материи —

как догадка твоя дерзновенна, Овидий Назон!

Все действительно так,

и, покуда планета вращается,

и природа, ликуя, справляет свое торжество,

всякий миг завершается что-то,

и вновь превращается

существо в вещество, и опять вещество в существо.

Как в кольце лабиринта глухими бредем

коридорами,

как в преддверии часа, когда разразится гроза,

переходами темными движемся,

между которыми

обжигающий пламень на миг ослепляет глаза.

Недоверчиво смотрим, как трагик становится

комиком,

сокрушенно взираем, как старость вступает в права,

как гора рассыпается в прах,

и над маленьким холмиком,

выбиваясь из сил, молодая восходит трава.

И однажды осенней порой, прислонясь

к подоконнику,

вдруг легко различаем сквозь морок и зябкий

туман,

как наш давний роман переходит в семейную

хронику,

и семейным преданьем становится старый роман.

Мы себя убеждаем – ну, что там печалиться

попусту,

но подстреленной птицей клокочет и рвется

в груди

этот сдавленный возглас – как вслед уходящему

поезду —

о мгновенье, помедли,

помешкай,

постой,

погоди!