Бездна памяти, расширяющаяся Вселенная,

вся из края в край обжитая и заселенная,

вместе с вьюгами, снегопадами и метелями,

как реликтовый лес не вянущий, вся зеленая.

Бездна памяти, беспредельное мироздание,

расходящиеся галактики и туманности,

где все давнее

только четче и первозданнее,

очевиднее и яснее до самой малости.

Расширяющаяся Вселенная нашей памяти.

Гулкой вечностью дышит небо ее вечернее.

И когда наши звезды,

здесь умирая,

падают,

в небе памяти загорается их свечение.

И уходят они все дальше путями млечными,

и, хранимое небом памяти, ее безднами,

все земное мое

ушедшее и минувшее

с высоты на меня очами глядит небесными.

И звучат, почти как земные, только

пронзительней,

погребальные марши, колокола венчальные,

и чем дальше даль, тем смиреннее

и просительней

эти вечные очи, эти глаза печальные.

Бездна памяти, ты как моря вода зеленая,

где волна к волне, все уходит и отдаляется,

но вода, увы, слишком горькая и соленая,

пьешь и пьешь ее, а все жажда не утоляется.

И опять стоишь возле этой безлюдной пристани,

одиноко под небесами ночными темными,

и глядишь туда все внимательнее

и пристальней,

еще миг один – и руками коснешься теплыми.

Небо памяти, ты с годами все идилличнее,

как наивный рисунок, проще и простодушнее.

Умудренный мастер с холста удаляет лишнее,

и становится фон прозрачнее и воздушнее.

Надвигается море, щедро позолоченное,

серебристая ель по небу летит рассветному.

Забывается слишком пасмурное и черное,

уступая место солнечному и светлому.

Словно тихим осенним светом душа наполнилась,

и, как сон, ее омывает теченье теплое.

И не то чтобы все дурное уже не помнилось,

просто чаще припоминается что-то доброе.

Это странное и могучее свойство памяти,

порожденное зрелым опытом, а не робостью, —

постепенно

воспоминанья взрывоопасные

то забавной, а то смешной вытеснять

подробностью.

И все чаще мы, оставляя как бы за скобками

и беду, и боль, и мучения все, и тяготы,

вспоминаем уже не лес, побитый осколками,

а какие там летом сладкие были ягоды.

Вспоминается спирт и брага, пирушка давняя,

а не степь, где тебя бураны валили зимние,

и не бинт в крови, и не коечка госпитальная,

а та нянечка над тобою – глазищи синие.

Вспоминаются губы, руки и плечи хрупкие,

и приходит на память всякая мелочь разная.

И бредут по земле ничейной ромашки крупные,

и пылает на минном поле клубника красная.

Небо памяти, идиллический луг с ромашками,

над которым сияет солнце и птица кружится,

но от первого же движенья неосторожного

сразу вдребезги разлетается все и рушится.

И навзрыд,

раздирая душу,

клокочут заново

те взрывные воспоминанья, почти забытые.

И в глазах потемневших дымное дышит зарево,

и по ровному белому полю идут убитые.

Прикипают к ледовой корке ладони потные.

Под руками перегревается сталь каленая…

И стоят на столе стаканы, до края полные,

и течет по щеке небритой слеза соленая.