Митчелл в привычное время зашел в убогое лобби гостиницы со сложенной под мышкой газетой. Он задержался у стойки, чтобы убедиться, нет ли для него сообщений. Он удостоился от служащего того особого взгляда, который приберегают для хронически запаздывающих на полтора месяца с оплатой жильцов. Ему пришло три письма.

Первое было запиской от Мейбл, подруги-блондинки из ресторана. Второе было ошибкой, предназначавшейся для отсека выше в ящике для корреспонденции. Третье было не то рекламным проспектом, не то счетом, он по одному виду понял это. Его адрес был отпечатан, и на конверте не значился обратный адрес. По этой причине Митчелл и не открыл письмо тотчас. Счета и рекламу он чуял за километр.

Он поднялся наверх, прикрыл дверь и оглядел комнату. Он прожил здесь двенадцать лет. За это время комната приобрела характерные черты его личности. На стенах висели в изобилии фотографии девушек. Настоящая фотогалерея. И дело было не в том, что он был сластолюбцем; он был романтиком. Он продолжал искать свой идеал. Ему хотелось, чтобы она была чарующей, таинственной. С масками, веерами, секретными рандеву и всем в этом роде. А все, что ему перепадало, – официантки из сетевых ресторанов «Чайльдз» и продавщицы из универмага «Хернз». Скоро уже будет слишком поздно искать Ту Самую; скоро и она потеряет значение.

Он повесил пальто, из бокового кармана которого белым шрамом выглядывало третье письмо. Он достал бутылку джина из-под грязных рубашек на полу в задней части шкафа, куда не могла добраться уборщица. Каждый вечер он дозволял себе отпить всего на два пальца, растягивая одну бутылку на две недели. Он разом запрокинул горячительное себе в глотку, даже не притрагиваясь к мерному стаканчику.

Снова ночь, и ничего замечательного, ничего чарующего с ним никогда не произойдет. Пошлость – да и только. Пошлый номер, пошлый отель, пошлый мужчина в одной рубашке на голое тело, пошлый джин, пошлые раскаяния. Он предположил, что можно прямо сейчас позвонить Мейбл и закрыть этот вопрос. Митчелл и так понимал, что все шло к концу. Либо Мейбл, либо ничего. Хотя он и наперед знал, что она скажет, в чем она будет, о чем она будет думать. О пиве и ливерной колбасе.

Он взялся за телефон и назвал оператору ее номер в доме с меблированными комнатами. Потом ему всегда приходилось ждать, пока хозяйка кричала с первого на четвертый этаж, призывая ее спуститься. Он так часто проделывал этот трюк, что знал, насколько затянется ожидание. Он отошел от аппарата и пошел к пальто за сигаретой. Увидел третий, невскрытый конверт в боковом кармане. Вытащил его, рывком открыл.

Выпал билет малинового цвета. Ничего другого в конверте не было. «Театр „Элгин“. Ложа A-1. Действителен только на вечерний показ во вторник». Это сегодня. «$3,30», значилось в уголке. Не может же он быть действительным, должно быть подделка. Он все вертел и вертел билет, но никаких признаков мошенничества на нем не обнаруживалось, никаких требований дополнительной оплаты. Он был подлинным. Кто ему такое мог прислать?

В телефонной трубке зазвучал скрежет металла. Митчелл вернулся к аппарату.

–Спускается, – заявила хозяйка Мейбл поверх «шлеп, шлеп, шлеп» на заднем плане. Она всегда выходила в расстегнутой, хлюпающей обуви.

–Простите, – жестко сказал он, – номером ошибся. – И повесил трубку.

Он начал собираться. Телефон зазвонил, когда он дошел до стадии приглаживания волос. Мейбл.

–Митч, это ты мне только что звонил?

–Нет, – безжалостно соврал он.

–Ну что, вечером увидимся?

–Ой, нет, – притворно протянул он. – Я валяюсь в постели с гриппом.

–Зайти к тебе, посидеть с тобой?

–Нет, не надо, – поспешил вставить он. – А то подхватишь заразу и на неделю лишишься зарплаты. – Он отключился, прежде чем она успела бы извести его дальнейшими проявлениями ненужной доброты.

Добравшись до «Элгина» и предъявив билет, он был практически уверен, что билетер развернет его на входе. Вместо этого сотрудник принял билет и даже пропустил его с особенным почтением, ведь это было место в ложе.

Получается, билет действительный, в этом сомнений не оставалось. Но кто его прислал ему? Будут ли его ждать там? Предположим, это несколько человек, тогда как он поймет, от кого билет?

В ложе никого не было, с тайным разочарованием обнаружил он, когда его туда провел служащий. Ложи представляли собой группки по четыре кресла, перегородками отделенные от соседей по бокам и на балконе позади. Здесь было больше уединения, чем где-либо в зале, даже в сравнении с бенуаром.

Ему казалось забавным сидеть в одиночестве с тремя пустыми креслами вокруг, и он все присматривался, не идет ли кто-то к нему. Даже отчасти ожидал момент, когда билетер постучит его по плечу и заявит, что произошла ошибка и ему надлежит уйти, что внизу, у касс, появился кто-то с его билетом. Однако ничего подобного не произошло. Остальные кресла в первом ряду балкона постепенно заполнились, но никто даже близко не подошел к местам по центру – лучшим из всех. К началу увертюры, когда потушили свет и зрители провалились в синюю мглу, три кресла так и оставались незанятыми, словно их специально выкупили заранее, чтобы убедиться, что они останутся свободными.

Начался спектакль, и по мере того, как возымели действие чары притворства, Митчелл потихоньку позабыл о странных обстоятельствах, которые привели его сюда, и поддался магии театра. И вдруг – он не смог бы сказать, в какое точно мгновение первого действия она появилась, – рядом с ним уже кто-то сидел. Никакого предупреждения, ни лучика фонарика билетера, ни шелеста платья. А если такие знаки и были, он их пропустил.

Никто так и не заявил права на два кресла позади него. А он так и ограничился просмотром первой половины первого действия. С того момента он не мог отвести от нее глаз. Она была прекрасна; как же она была прекрасна! У нее были рыжие волосы и лицо-камея. Она куталась в накидку из темного бархата, с подкладкой более светлого оттенка, и выглядела в его складках как поднимающаяся из морской раковины нимфа.

Он никогда бы не осмелился с ней заговорить, но неожиданно она сама повернулась к нему с поднесенной к губам сигаретой, ожидая зажигалки. – Могу вас попросить? – сказала она с едва угадываемым иностранным акцентом. – Насколько мне известно, на этих местах разрешено курить.

Так было положено начало их знакомству.

* * *

У него все было наготове еще задолго до того, как она должна была явиться. Все еще не верилось, что это все было серьезно, что она собиралась прийти сюда для встречи с ним. Это было ее собственное предложение, он никогда бы и не посмел мечтать о подобном… Он объяснил, как попасть в комнату, минуя пытливое лобби, по служебному лифту в задней части здания, о котором знали только такие старожилы, как он. И при всем том она тактично и умело дала ему понять, что у них не будет романа. Разумеется. С идеалом не может быть романа. Только преклонение.

Он отступил, оглядываясь вокруг в десятый раз. Все фотокарточки девушек, которые он снял со стен, оставили после себя желтоватые следы от долгого пребывания на стенах. Да и к чему ему были эти фальшивки теперь, когда он наконец-то отыскал Ту Самую, настоящую? Он раздобыл ширму и установил ее вокруг кровати. С остальным помещением он ничего поделать не мог, оно все равно выглядело как бедная нора за восемь долларов в неделю.

Он нервно потер руки. Снова уставился в зеркало, чтобы посмотреть, как на нем выглядит новый галстук.

Прозвенел телефон, и он чуть было не запутался в собственных ногах, пытаясь поскорее подскочить к нему. Она не придет? Передумала? Он сразу понуро сник с печальной гримасой. Это была всего лишь Мейбл.

–Как там твой грипп? Я целый день о тебе думала, Митч. Я стянула немного ресторанного куриного бульона, который отпускают с долларовым спецпредложением, принесу его тебе в судке, лучше всего, когда валяешься без задних ног…

Он заерзал в агонии. Боже, из всех ночей только не в эту ночь!

– Я думал, у тебя по средам вечерняя смена, – неучтиво буркнул он.

–Я поменялась с одной из девушек, чтобы было время зайти и позаботиться о тебе.

–Нет, как-нибудь в другой раз, сегодня не могу с тобой увидеться…

На том конце провода началось сопение.

–Ну и тьфу на тебя! Еще пожалеешь!

Он бессердечно повесил трубку как раз в тот миг, когда предвкушаемый им деликатный стук потряс входную дверь.

Он открыл, и через нее вплыла Любовь, точно так, как он грезил в ожидании где-нибудь, когда-нибудь. Она была закутана в ту же бархатную накидку, в которой появилась в театре.

Он не знал, что сказать или предпринять; с Идеалом наедине он прежде не бывал.

–Без проблем нашли лестницу? Я… наверно, стоило спуститься и встретить вас на углу.

Он включил радио, но передавали спортивный репортаж, он сразу выключил его.

Из складок плаща она вынула бутылку. Но даже такой жест, который показался бы невыразимо вульгарным в исполнении любого другого человека, вроде Мейбл, у нее выглядел благородным и интригующим.

–Это для нас, – объявила она. – Арак, мой вклад в наш вечер. – Бутыль не открывали, фольга все еще покрывала горлышко, и ему пришлось вырвать пробку штопором.

Крепкий аперитив, но он помог увидеть мир в розовом свете. Напиток лишил его косноязычия, позволил говорить без труда и озвучивать то, что приходило в голову:

–Вы именно такая, как я мечтал, вы будто прямо явились из моих грез.

–По-настоящему мудрая женщина может быть всем для всех мужчин. Как хамелеон, она сменяет окраску под стать идеалу спутника. Дело женщины – понять, в чем заключается этот идеал. Картинки на стене явно свидетельствуют о том, что вы ищете в женщинах…

Он чуть не выронил стакан и уставился на нее широко распахнутыми глазами.

–Откуда вы знаете про картинки на стене? Вы уже бывали в этой комнате?

Она отпила немного, слегка кашлянула.

–Нет, – ответила она. – Но по пятнам легко распознать, что там висели картинки. А кто завешивает стены картинками, – романтик, который поэтизирует женщин.

–Ах, – выдохнул он и снова поднял стакан. Чувства его уже слегка притупились. Он был слишком счастлив, чтобы быть придирчивым. – Забавно…

–Что именно?

–Одним своим присутствием вы преображаете эту печальную комнатку в теплое, очаровательное место. С вами двадцати лет как не бывало, и чувствуешь себя – так, как я себя ощущал раньше, когда на побывке фланировал в каске по бульварам и за каждым углом можно было найти…

–Что?

–Сам не знаю, но что-то замечательное. Я так и не нашел это что-то, да это и не имело значения, ведь всегда есть следующий поворот. Важнее было само ощущение. От него каждый шаг отдавался музыкой. Я мечтал вернуть это чувство, но оно так и не вернулось ко мне. Должно быть, вы – волшебница.

–Черная или белая?

Он рассеянно улыбнулся. Видимо, не понял намека.

–Мне пора. – Она встала, подошла к комоду. – Выпьем напоследок. Думаю, нам должно хватить еще по одной. – Она подняла бутылку, оценила ее содержимое на свет. Они использовали верх комода в качестве сервировочного столика. Она наполнила стаканы, затем выдержала паузу, дав им постоять мгновение на достаточном расстоянии друг от друга. – Надо бы привести себя в порядок – перед тем, как покинуть вас, – бросила она с улыбкой через плечо.

В ее руке блеснула металлическая емкость с пудрой. Она склонилась к зеркалу над комодом. Cовершила череду мелких возбужденных движений, в которых читалось больше воли, чем действия, поскольку значительная их часть происходила без соприкосновения с носом. В действительности она пудрила воздух между носом и зеркалом.

Он сидел, улыбаясь ей через мутную благожелательность.

Носик ее не стал заметно белее – однако, возможно, в том и заключалось искусство его припудривания так, чтобы это не было заметно. Пара белых крупиц упала на темную деревянную поверхность комода. Олицетворением опрятности она склонилась к ним. Выдох – и частички улетели в забвение.

Она взяла стаканы и вернулась к нему.

Он глядел на нее снизу вверх с почти собачьей преданностью.

–Не верю, что это происходит со мной. Что вы здесь. Что вы склоняетесь надо мной, передаете мне стакан. Что ваше дыхание треплет мне волосы. Что в воздухе, словно от одной-единственной гвоздички в комнате, распространяется сладкий аромат…

Он отставил стакан, и она последовала его примеру, будто вынужденно поддерживая его.

–Когда вы скроетесь за дверью, я пойму, что все это мне померещилось. Буду грезить о вас в ночи, а к утру уже не смогу определить, что было во сне, а что – наяву. Уже не знаю.

–Пейте. – И добавила, когда он потянулся не за тем стаканом: – Нет, вот он ваш, вон там. Уже забыли? – сказала она с неожиданной резкостью.

–За что пьем?

–За мечты. Пускай они длятся вечно.

Он поднял стакан.

–За мечты.

Она уставилась на стакан, когда он отставил его полупустым.

–Мы не в первый раз встречаемся, – задумчиво сказала она.

–Нет, прошлой ночью в театре…

–Я не о том. Ты видел меня до этого один раз. На ступенях церкви. Помнишь?

–На ступенях церкви? – Его голова глупо свесилась; не без усилия он ее выпрямил. – Что вы там делали?

–Выходила замуж. Теперь вспомнил?

Рассеянно, осмысляя ее слова, он осушил стакан.

–Я участвовал в свадьбе?

–Да, поучаствовал – даже очень, – отрывисто произнесла она, щелчком включая миниатюрный радиоприемник. – Теперь нам весьма кстати будет музыка.

Гортанный, злобный звук тромбона прорычал в воздухе вокруг них. Она начала вертеться вокруг него, кружась все быстрее и быстрее, юбка развевалась вокруг ее коленей.

Он прижал руку ко лбу.

–Плохо вас вижу: что происходит – свет меркнет?

Все быстрее и быстрее закручивался одиночный танец, танец торжества и траура.

–Со светом все в порядке, это ты угасаешь.

Его стакан упал, разбиваясь о пол. Он принялся корчиться, хватая себя.

–Моя грудь – ее разрывает на части. Помогите, врача…

–Никакой врач к тебе не успеет. – Теперь она уподобилась юле, уносящейся по убегающим вдаль стенам. Его мутнеющему взору она казалась яркой вспышкой; а потом, как охлаждающийся белый металл, она навсегда исчезла во тьме.

Он уже лежал на полу, у ее ног, стонал на ковре, с пеной изо рта у него вырвалось:

–Я всего лишь хотел сделать тебя счастливой…

Издалека донесся насмешливый шепот:

–У тебя получилось… получилось… – И потом тишина.

Она прикрывала дверь за собой, почти безвозвратно закрыв ее, и вдруг замерла бездвижной статуей, оставляя створку открытой на считаные доли сантиметра, которые позволяли ей по собственной воле вновь вернуться в комнату.

Они смотрели друг на друга с расстояния в несколько шагов. Светловолосая, полногрудая, растрепанная Мейбл держала в руках какой-то цилиндр, неряшливо завернутый в коричневую бумагу. Дама в бархатной накидке, обвивавшей ее в духе дерзкого вызова, придававшего женщине необычное сходство с тореадором, разглядывала ее расчетливо и бдительно.

Первой заговорила вновь прибывшая, выпячивая чрезмерно накрашенные надутые губки.

–Я принесла это Митчу. Если не хочет меня видеть – ну и ладно. Теперь я все поняла. Но скажите ему…

–Да?

–Скажите, чтобы выпил, пока еще теплый.

Женщина в накидке бросила через плечо взгляд на открытую на волосок, слишком узкую, чтобы что-то разглядеть, щель в двери.

–Вас видели на входе внизу?

–Да, разумеется.

–Видели, что вы несете суп?

–Да, конечно.

Как просто было бы заманить ее в комнату. Женщина подвинула ширму, скрыв за ней тело, когда прозвучал первый предупредительный стук в дверь. Как легко можно было в одно-два мгновения, до того, как эта тупая корова обнаружила бы его, заставить ее замолчать навек таким же стаканом, из которого пил он. Или бросить ее здесь, замешанной в преступлении и слишком тупой, чтобы отделаться от обвинений.

Женщина повернулась к девушке. Дверь решительно щелкнула за ней.

–Убирайтесь тем путем, которым пришли, сейчас же убирайтесь отсюда.

Сказано это было без угрозы, просто тихое предупреждение.

Мейбл лишь распахнула глаза цвета голубого китайского фарфора и непонимающе уставилась на нее.

–Быстро! Каждая минута, которую вы здесь проведете, будет работать против вас. И контейнер с собой заберите и не открывайте его. Скажите им, что не смогли попасть в комнату. Соберите вокруг себя людей, убедитесь, что вы защищены! – Она оттолкнула бестолковую простушку так, что та против воли понеслась вниз по коридору.

Только на повороте блондинка изумленно поглядела назад.

–Ч-что не так? Что случилось?

–Друг ваш лежит там мертвым, я его убила. Дурочка, я хочу, чтобы вы не были замешаны. Я не имею ничего против… других женщин.

Однако Мейбл не задержалась, чтобы услышать все последующие объяснения. Она издала череду звуков, напоминающих скрежет гвоздя по стеклу, и убежала с громко нарастающим визгом.

Дама в бархатной накидке пошла быстро, но аккуратно расходуя движения, что лишило ее отступление любого сходства с бегством, к служебному выходу на другом конце коридора, к никем не охраняемой боковой лестнице.