Он вернулся на прежнюю работу – или, по крайней мере, на другую у тех же нанимателей. В течение нескольких недель после его исчезновения Вирджиния отвечала на многократные запросы, что у него случился нервный срыв и пришлось уехать отдохнуть. Она поступила так из гордости. Ей было невыносимо даже просто вообразить, что кто-то узнает: она не в курсе, где ее муж и что с ним стало. Так что теперь, когда он вернулся туда же, где работал, ему предоставили новое место, задав как можно меньше вопросов, да и те были исключительно сочувственными. Это сделало ситуацию намного менее неловкой.

Повседневная жизнь Таунсенда постепенно возвращалась в привычное русло. Дыра в воспоминаниях все больше отступала в прошлое. Он даже начал надеяться, что, быть может, в недалеком будущем она станет одной из тех тем, о которых они могут подспудно помнить, но не станут обсуждать вслух.

Дни становились длиннее. Как-то раз, покинув рабочее место, он вышел на улицу, где все еще было светло от лучей заходящего солнца. Купил газету в киоске на углу, чтобы взять домой, затем поспешил к знакомой автобусной остановке, где один-два пассажира уже стояли в ожидании.

Чтобы скоротать время, Фрэнк развернул газету и начал просматривать. Газета закрывала нижнюю часть его лица, но в тот момент он об этом не подумал.

Фрэнк простоял там, наверное, минуты две – автобус слегка задерживался, – как вдруг что-то заставило его веки дрогнуть, и он поднял взгляд. Казалось, кто-то пристально смотрит на него.

В струящейся мимо толпе оказался некий мужчина. Когда он рассеянно скользнул взглядом по верхней части лица Таунсенда, тот опустил газету. Блуждающий взгляд стал пристальным. Пристальный – испытующим.

Незнакомец замедлил стремительный шаг. Его движения стали отрывистыми. В конце концов он и вовсе замер, уткнув носок ботинка в асфальт. На мгновение он буквально остолбенел.

Разум Таунсенда, словно фотограф, за долю секунды выхватил его образ из толпы, проявил и напечатал. Крепкого сложения, чуть ниже среднего роста, но не коротышка. Поля шляпы скрывали волосы, за исключением висков, где они были подстрижены слишком коротко, чтобы различить цвет. А вот глаза под густыми темными бровями были серыми и похожими на агаты. Глядели сурово, без тени мягкости. И без намека на смех. По внешнему виду было трудно сказать, что это за человек, чем он занимается. Он мог быть кем угодно. Он был лицом из толпы, и Таунсенд никогда в жизни его не видел.

Но незнакомец не двигался; его лицо уподобилось незыблемой белой скале над рябью журчащего потока. По какой-то причине в разуме Таунсенда прозвенел тревожный сигнал. Опасность! Люди не останавливаются посреди улицы и не разглядывают посторонних, если у них нет на то веских причин. Этот человек узнал его или подумал, что узнал, но не был уверен. Что бы это ни было, речь шла вовсе не о шапочном знакомстве. Действия незнакомца говорили сами за себя. Все еще пребывая в нерешительности, он запоздало сообразил, что, столь откровенно пялясь на Таунсенда, привлекает внимание к самому себе и заставляет его насторожиться. Он попытался исправить допущенную ошибку, продолжив путь – слишком резко, чтобы это выглядело естественно, – и как будто двинулся прочь по оживленному тротуару в прежнем направлении.

Но далеко не ушел. Его заинтересовала одна из расположенных впереди витрин, и он свернул к ней, двигаясь по широкой дуге – начав поворачивать задолго до того, как мог заметить в этой самой витрине что-то, стоящее внимания. Он остановился перед ней спиной к тротуару, старательно изучая содержимое. Таунсенд знал, что стекло любой витрины – отличное зеркало.

Тревога внутри него звучала оглушительным набатом. «Я с этим разберусь!» – мрачно заверил себя Таунсенд.

Он с каменным лицом, глядя вперед, обдумывал варианты. Если незнакомец сядет в тот же автобус, салон превратится в западню на колесах. Как только они вдвоем окажутся внутри, Фрэнк ни за что не сумеет выбраться незамеченным.

Если вернуться в контору и дождаться более позднего автобуса, незнакомец по-прежнему может ошиваться поблизости и, когда он выйдет из здания опять, узнать, где Таунсенд появляется каждый день приблизительно в одно и то же время. Пока что эта информация была для него тайной.

Просто прогуляться вокруг квартала в надежде сбить его со следа, а потом вернуться к первоначальной отправной точке? Увы, два человека могут обойти квартал с равным успехом, и второму достаточно держаться на подобающем расстоянии.

Для преследуемого или попавшего в беду существа, будь оно двуногим или четвероногим, нет лучшего укрытия, чем нора в земле, и инстинктивно оно ищет ее. На соседней улице было метро. Таунсенд им никогда не пользовался – на том конце маршрута станцию и его дом разделяли даже не квартал, как было в случае с автобусной остановкой, а куда большее расстояние, которое пришлось бы преодолевать пешком. Не лучший вариант, когда возвращаешься после трудового дня.

Но нужно было действовать, не смиряясь с угрозой, которую таила в себе эта странная слежка. Таунсенд, мучимый острым беспокойством, решил попробовать добраться до метро, если это окажется возможным.

Он чуть приподнял нос, стараясь не демонстрировать лицо целиком. Незнакомец по-прежнему торчал у витрины как приклеенный. Он совершенно не следил за временем. Контора Таунсенда располагалась по соседству с этим магазином, и он знал, что там продавали медицинские пояса и бандажи. Если незнакомец с агатовыми глазами в чем-то и нуждался, то точно не в корректорах осанки, которые продолжал так внимательно разглядывать. Его спина была прямой как палка, а талия – тонкой и гибкой.

Таунсенд приготовился к маневру, исподтишка развернув газету. Дождавшись зеленого сигнала светофора, он бросился через пешеходный переход. Не побежал, но сразу же перешел на быстрый шаг.

Он не оглядывался, пока пересекал открытую проезжую часть. Он чувствовал мучительное нетерпение, какое инстинктивно пробуждается в каждой жертве погони, но старался держать себя в руках. Когда достиг бордюра на противоположной стороне, здание на углу разрезало прямую линию видимости, словно нож, и они с незнакомцем с агатовыми глазами немедленно потеряли друг друга из вида.

Таунсенд тотчас же побежал, двигаясь проворно, но без суеты, которая могла бы вызвать подозрения у прохожих.

Поперечная улица была короткой; маловато для приличной форы. Но впереди маячила цель – ровная, продолговатая щель в тротуаре, похожая на западню. Он добрался до нее. Каблуки застучали по металлическим ступенькам, как игральные кости в жестяной банке. Это был шанс; у Фрэнка не было иного выбора, кроме как рискнуть.

На полпути вниз он остановился и посмотрел обратно – увидел в основном ботинки прохожих, но также кое-что, заставившее вихрем преодолеть оставшиеся ступеньки.

Мужчина с агатовыми глазами со всех ног несся за ним по улице. Он был настроен серьезно; он намеревался повиснуть у Таунсенда на хвосте любой ценой.

Добравшись до платформы, Таунсенд оказался перед выбором: спуститься под землю к такой же лестнице на противоположной стороне и снова выбраться на улицу – в этом случае погоня просто продолжилась бы на другом тротуаре – или укрыться где-то на станции. Он знал, что окажется одиноким и беспомощным, если поезд задержится хотя бы на минуту.

Нарастающий гул, похожий на порыв ветра в туннеле, и мигание зеленых и красных огоньков заставили его решиться. Пройдет не одна минута, прежде чем ему удастся снова покинуть станцию, так что лучше затеряться в вагоне, среди пассажиров. Он бросился к турникету как раз в тот момент, когда из пасти железнодорожного тоннеля вырвалась вереница ослепительно-ярких окон и цепь вагонов вытянулась вдоль всего перрона.

Он благословил скрупулезную привычку всегда держать пятицентовик отдельно от прочей мелочи – в другом кармане, – чтобы не искать его для оплаты проезда по дороге на работу или с работы среди пенни, десятицентовиков и четвертаков, тратя драгоценные секунды. Теперь это спасло от катастрофы, связанной с необходимостью завернуть к кассе, где преследователь почти наверняка застукал бы его в очереди. В подсвеченном зеркале автоматического приемника монет голова Томаса Джефферсона на реверсе превратилась в уродливую посмертную маску – и Таунсенд прорвался.

Он знал, что исход решат секунды, но уже не мог отступить. Он избегнул ближайшей двери – укрытие было чересчур очевидным – и бросился к одному из дальних вагонов, вне поля зрения того, кто наверняка уже стоял посреди лестницы, тщательно прикидывая, сколько осталось времени, прежде чем двери закроются. Таунсенд добрался до третьего вагона, когда створки и впрямь начали смыкаться. Он протиснулся боком, достаточно быстро, чтобы не застрять, поскольку в этом случае прорезиненный край должен был отодвинуться, затянув весь процесс закрытия и помешав поезду вовремя покинуть станцию.

Он победил. Или все-таки нет? Крошечные красные индикаторы на дверях погасли. Сигнал ушел машинисту. Поезд был фактически отгорожен от перрона стеной, хотя еще не сдвинулся ни на дюйм. Но если преследователь сообразил шмыгнуть в ближайшую дверь – ту самую, мимо которой Таунсенд пробежал, – он, возможно, прямо сейчас был где-то в запертом поезде.

При этой мысли Таунсенду стало не по себе, и он съежился в углу, между перегородками в конце вагона, прислонился к одной из них. Поезд плавно скользнул вперед, оставляя перрон позади.

Он понадеялся, что на всю долгую дорогу домой избавлен от новых мук неуверенности, неведения, ожидания того, что в любой момент ощутит кандальную тяжесть руки вырвавшегося из безликой толпы преследователя на своем плече или что человек с суровыми агатовыми глазами обнаружит его и втайне будет наблюдать из-под полей шляпы, рассчитывая сойти в пункте назначения и догнать Таунсенда в более уединенном месте.

Когда вагон, в котором ехал Таунсенд, достиг середины платформы, там оказался загадочный незнакомец, не успевший сесть в поезд. Похоже, неверно рассчитал время. Причин могло быть множество: не было наготове нужной монеты, если он вообще пытался ее вставить, а не нырнул под турникет, что казалось более вероятным. Или, может быть, слишком долго думал, какое из потенциальных укрытий проверить – саму платформу, станционную уборную, автомат с весами, – и, растратив драгоценные секунды, упустил свой шанс. Скорее всего, поток выходящих пассажиров, с которым Таунсенду удалось разминуться, помешал ему вовремя спуститься по ступенькам. Таунсенд рискнул и выиграл.

Преследователь бежал вдоль поезда, все сильнее отставая, заглядывая в освещенные окна одно за другим, по-ястребиному выискивая лицо своей жертвы. Вот и наступил черед двери со стеклянной панелью, за которой стоял Таунсенд; их взгляды встретились во второй, и последний, раз за этот день. Ужас, все еще не рассеявшийся в безопасном убежище вагона, оказался лицом к лицу с мрачной, непреклонной решимостью, причина которой так и оставалась скрытой.

Человек на платформе за мутным стеклом перестал притворяться. Из-за этого он уже один раз потерял свою жертву. Он больше не делал вид, что действует бесцельно и что все его действия направлены на что угодно, кроме поимки Фрэнка Таунсенда. На его застывшем лице не дрогнул ни один мускул, в холодных серых глазах не промелькнул даже намек на какие-то эмоции, когда он демонстративно потянулся левой рукой к бедру – и вытащил пистолет.

Таунсенда настолько парализовало от ужаса при виде этого невероятного поступка, что он даже не попытался спрятаться за стальной нижней частью двери. От страха частенько подгибаются колени, но его суставы как будто заело. Он оцепенел, как завороженная змеей птица. Вокруг были люди, равнодушные и ни о чем не подозревавшие, стоящие слишком тесно, чтобы он мог хоть пошелохнуться.

Незнакомец не выстрелил, хоть Таунсенд и успел поверить на один безумный миг, что именно это вот-вот случится. Человек с агатовыми глазами замахнулся и стукнул по стеклу рукояткой пистолета. Раздался глухой треск. По стеклу побежали белые прожилки, и на месте удара образовался конусообразный выступ, словно выдавленный снаружи. Так или иначе, стекло выдержало, ни один осколок не выпал.

Незнакомец попытался его разбить. Он бы просунул руку в дыру, дотянулся до стоп-крана и остановил поезд. План был безумным, но физически осуществимым. Если человек с агатовыми глазами поставит ступню на крошечный выступ в нижней части вагона, ухватится за один из наружных поручней между ними, как это делают проводники, и прокатится таким образом еще пару секунд… если его не размажет о стену туннеля… Судя по всему, незнакомец собирался рискнуть собственной жизнью, рассчитывая, что успеет остановить поезд до того, как тот въедет в туннель.

Ему помешал посторонний. Дежурный по станции в саржевом костюме внезапно схватил человека с агатовыми глазами со спины обеими руками, применил силу – и сорвал с боковой части вагона. Сцена, чем-то напоминавшая борьбу Лаокоона со змеями[6], исчезла из вида. Освещенный перрон погас, превратившись в черную стену туннеля. Поезд мчался вперед.

Всю оставшуюся дорогу домой Таунсенд не переставал думать: «Он мог застрелить меня. Кажется, я был нужен ему живым». От этого его ужас ничуть не ослабевал.

Он ничего не сказал Вирджинии. Да и что он мог ей сказать? Только набросать жуткий эскиз, не имея возможности дополнить его осмысленными деталями. Незнакомец на улице преследовал его. Это было или слишком много, или слишком мало. Он не знал, кто этот человек и чего хочет. Он даже не знал, кем был тот, кто вызвал у незнакомца такой интерес.

Он лишь понял: бездонная черная пропасть безвестного прошлого все-таки не была мертвой, пассивной; она только что выпустила в его сторону кроваво-красный язычок пламени, словно стремясь затащить обратно в свои глубины и поглотить.