Сперва все было как в тумане. Затем он почувствовал, как вокруг шарят руки – много рук. На самом деле его никто не трогал, но трогали вещи, которые его касались. Он ощущал эти движения в некотором отдалении. Кто-то отбрасывал в сторону мелкие, незакрепленные предметы – куски строительного раствора, обломки кирпича, словно его ими завалило. С каждой минутой их становилось все меньше.

Потом он смутно расслышал чей-то голос:

–Вот и скорая приехала.

Кто-то ответил:

–Принесите его сюда, чтобы им легче было добраться.

Он почувствовал, как его подняли и снова опустили. Попытался открыть глаза, но сразу же зажмурился – в них попали песок и пыль. Со второй попытки получилось. Он увидел ослепительное светло-голубое небо. По краям поля зрения на него сверху вниз смотрели чьи-то лица.

Он почувствовал, как кто-то распахнул пиджак и рубашку, надавил на бока.

–Ребра не сломаны, – сказал кто-то, сгибая и разгибая его руки и ноги. – Все кости целы. Легко отделался. Жуткая шишка на голове – и все.

Ему придали сидячее положение, и с волос посыпалась струйка пыли – штукатурка или что-то в этом роде. Медбрат сказал:

–Так, дружище, мы сейчас обработаем рану, и этого должно хватить, чтобы ты пришел в себя.

Он что-то приложил к голове пострадавшего, и от жжения тот вздрогнул. Потом медбрат наклеил пластырь.

–Вот и все. Теперь можешь встать.

Ему помогли подняться; сперва он тянулся к одному из помощников, опирался на него, потом сумел удержаться без поддержки.

–Может, проедетесь с нами? Пройдете обследование? – спросил медбрат, закрывая сумку.

–Нет, я в порядке, – сказал он. Надо было возвращаться домой. Наверное, уже поздний час. Вирджиния его ждет. Он не любил опаздывать.

–Ладно, но, если вдруг вам станет хуже, – загляните на осмотр.

–Да, – сказал он, – так и сделаю.

Сквозь толпу протиснулся коп с блокнотом наготове:

–Сообщите ваше имя и адрес.

–Фрэнк Таунсенд, – немедленно ответил он. – Север, Резерфорд-стрит, дом восемь, квартира двадцать.

На этом все. Машина скорой помощи уже отъехала. Коп отвернулся, на ходу дописывая отчет. Россыпь щебня на тротуаре и дыра с неровными краями в парапете на крыше здания прямо над ним – вот и все оставшиеся признаки того, что здесь недавно что-то случилось. Собравшаяся вокруг густая толпа зевак начала рассеиваться. Таунсенд повернулся и начал протискиваться сквозь оставшихся.

Мальчишка лет двенадцати крикнул вслед:

–Эй, ваша шляпа! Я ее подобрал.

Таунсенд повернулся, взял у него шляпу, небрежно стряхнул с нее пыль и перевернул, чтобы надеть. Потом замер, уставившись на ленту, пришитую с внутренней стороны. Там были вышиты инициалы: «Д. Н.».

Он покачал головой и попытался вернуть мальчишке находку.

–Где ты ее взял? Она не моя…

–Да точно ваша! Я видел, как она слетела у вас с головы, когда вы упали!

Таунсенд с сомнением оглядел замусоренный тротуар и сточную канаву вдоль него, но другой шляпы поблизости не нашлось.

Мальчишка глядел на него с подозрением.

–Вы что же, мистер, собственную шляпу не узнаете?

Кто-то из взрослых засмеялся. Они все стояли вокруг него и таращились. Ему захотелось убежать. Его все еще трясло после происшествия. Он хотел поскорее попасть домой. Примерил шляпу – она сидела безупречно. Что-то в ней недвусмысленно подсказывало: она уже бывала у него на голове сотни раз.

Оставшись в шляпе, он продолжил путь по улице, каждую секунду осознавая, что несет на голове чужие инициалы.

Он огляделся по сторонам и понял, что не имеет ни малейшего представления, что делает здесь и как вообще сюда попал. Это была захолустная улица, кишащая людьми и ручными тележками. Контора послала его с каким-то поручением? Или Вирджиния о чем-то попросила? Что бы это ни было, потрясение от несчастного случая полностью вытеснило это из памяти. Он завернул за угол, прошел под указателем с надписью «Тиллари-стрит» и, миновав его, рассеянно полез в карман за сигаретой, продолжая путь домой.

Вместо знакомой дешевой, мятой упаковки – он имел обыкновение носить такие с собой по несколько дней, пока они не начинали буквально рассыпаться в руках, – Таунсенд достал изящный эмалевый портсигар, очень тонкий, с золотой окантовкой, сверкнувший зловещим великолепием.

Он выронил штуковину, словно она его укусила. Несколько минут таращился на нее. Потом, наконец, наклонился, поднял дрожащей рукой, открыл и внимательно осмотрел. Сигареты оказались не его любимой марки. Ни внутри, ни снаружи не было никаких надписей – ни единой подсказки, кому портсигар принадлежал и как попал к Таунсенду.

Он положил его обратно в карман и заставил себя идти дальше. Он боялся стоять на месте слишком долго и углубляться в раздумья о случившемся. Казалось, прямо над его головой метался какой-то смутный ужас, и он боялся привлечь его внимание в полную силу, как некоторые боятся молнии. Теперь ему сильнее прежнего хотелось вернуться домой.

Пришлось сесть в автобус – его занесло очень далеко от родных мест. Он ехал обратно, словно окутанный тьмой, хотя в салоне было очень светло.

Он вышел, завернул за угол, и перед ним наконец раскинулись знакомые просторы Резерфорд-стрит. Он побрел по ней к своей квартире. Еще несколько дверей, и он дома. Хоть улица и была знакомой, что-то в ней показалось другим. Как будто какие-то детали изменились, но он не мог сказать, какие именно. Он увидел знакомых играющих детей: все они казались старше, чем были.

Он заметил впереди свой дом и, дойдя до него, уже собрался войти, как вдруг замер как вкопанный, поставив ногу на нижнюю ступеньку крыльца. Его лицо застыло, когда он посмотрел на два окна на первом этаже слева. Что произошло с сегодняшнего утра? Что, во имя всего святого, случилось?

Занавесок не было. Сами стекла были мутными, покрылись слоем пыли – словно их не мыли неделями. А ведь Вирджиния всегда следила за тем, чтобы окна сверкали, как хрусталь. Как они могли прийти в такое состояние всего лишь за день? Должно быть, она специально взяла золу или чистящий порошок и чем-то намазала их; возможно, пробовала какой-то новый метод очистки. Она также убрала с подоконника свою герань в горшке.

Он вошел в подъезд, все еще бледный, вздрагивая от потрясения, которое только что пережила его нервная система. Ключа в кармане не было – вероятно, потерял на месте происшествия. Таунсенд не стал тратить время на поиски; он просто хотел попасть внутрь, подальше от всех этих странностей. Он постучал, дернул ручку двери.

Она не подошла. Не впустила его. Стоять там столбом он не мог. Он вернулся к двери подъезда и позвонил миссис Фромм, жене привратника.

Она открыла тотчас же и при виде него выказала крайнее удивление. Значит, и у нее есть своя роль в этом странном действе.

–Мистер Таунсенд! Что вы здесь делаете?

–Что я… – растерянно повторил он.

–Хотите вернуть свою старую квартиру? Просто скажите. Она как раз ждет новых жильцов, последние съехали всего-то шесть недель назад.

–Моя старая квартира? Шесть недель… – Он оперся рукой о стену, чтобы не упасть. – Можно мне попить воды, пожалуйста?

Встревоженная, она поспешила за ней.

Таунсенд почувствовал, как у него встали дыбом волосы – словно он столкнулся с какой-то пугающей, непостижимой тайной. Он пытался сохранить душевное равновесие любой ценой.

«Я Фрэнк Таунсенд. Я пришел домой с работы, как делаю каждый день. Почему все это происходит именно со мной?»

К тому времени, когда она вернулась, он усилием воли натянул на лицо тонкую маску спокойствия. Интуиция подсказывала, что ни миссис Фромм, ни кто-либо другой из посторонних в сложившейся ситуации ему не помогут. Они только помешают, а то и сдадут в лечебницу для душевнобольных. Был только один человек, к которому он мог обратиться и которому полностью доверял. Ему нужно было скорее добраться до Вирджинии, где бы она ни была. Но где же она?

Он сказал, стараясь говорить непринужденнее:

–Не могли бы вы подсказать, где я могу найти свою жену? Мне только что на голову упал кусок лепнины – знаете, я немного не в себе, потому и зашел сюда по ошибке…

Она побледнела, но сообщила то, на что он надеялся.

–Ваша жена сейчас живет где-то на Андерсон-авеню, мистер Таунсенд, в двух кварталах отсюда, во втором доме от угла. Она несколько раз заходила, чтобы узнать, нет ли для нее почты – вот откуда я знаю.

–Спасибо, – с трудом выговорил он, отступая назад. – Разве не забавно, что я… э-э… оплошал?

Она последовала за ним к выходу на улицу, озабоченно качая головой.

–На вашем месте я бы не относилась к таким вещам легкомысленно – вдруг у вас легкое сотрясение мозга…

Он повернулся и быстро зашагал прочь, сердце колотилось как бешеное. Теперь он был не просто напуган. Ужасающие загадки множились. Во-первых, инициалы на ленте его шляпы, которые не соответствовали имени. Затем – портсигар, которого он никогда не видел, с сигаретами марки, которую никогда не курил. Теперь, стоило вернуться домой, квартира оказалась пуста; его жилище без всякого предупреждения преобразилось где-то в промежутке между утром и вечером. А если послушать жену привратника, прошли недели или месяцы. Он побежал в сторону Андерсон-авеню.

Наконец нашел нужный подъезд и, оглядывая почтовые ящики, с чувством, близким к ужасу, на одном из них увидел имя – ее имя, и в то же время не ее: «Мисс Вирджиния Моррисон». Что она делала здесь, в этом странном доме, под своей девичьей фамилией? Почему она так быстро покинула тот, другой? Что же там произошло?

Что бы это ни было, он знал, что ему вот-вот все объяснят. Через считаные минуты. Но это не утешало. Все зашло слишком далеко, и никакие банальные объяснения уже не могли помочь. Он понял, что боится объяснений почти так же, как продолжения мистификации.

Он позвонил и услышал щелчок дверной задвижки. Вошел в вестибюль и направился к двери с тем же номером, что и на звонке. Остановился перед нею и стал ждать.

Потянулись минуты, каких Таунсенд не пожелал бы и врагу. Минуты странного, почти бредового оцепенения; минуты, на протяжении которых ничего не происходило, однако они были полны напряженного ожидания того, что должно было произойти, и растерянных мыслей о грядущем.

Он услышал за дверью шаги, которые становились все ближе, и слегка отпрянул, как будто страшась этих шагов за преградой. Потом повернулась ручка, щелкнул язычок замка, дверь приоткрылась – на ширину лица, – и они посмотрели друг на друга.

Он и она. Фрэнк Таунсенд и его жена Вирджиния.

Он звал ее своей тряпичной куколкой. Она всегда напоминала ему такую куклу – из тех, что сидят на краю комода в развязной позе. Может, потому, что у Вирджинии были длинные руки и ноги и она имела привычку вальяжно раскидываться в кресле. Садиться не как принято, а боком, поверх подлокотников. Еще – ровная челка прямо над глазами. Это усиливало сходство. И рот – очень маленький, алый, в половине случаев с обиженно надутыми губами. Да, раньше она была такой.

Но теперь… Тряпичная кукла выцвела и износилась. Она одновременно изменилась и не изменилась. Осталась прежней и стала какой-то другой. Как будто немного полиняла, слегка поблекла, утратила былой блеск.

Фрэнк подумал, что Вирджиния вот-вот рухнет к его ногам. Но она крепко держалась за дверь. На минуту прислонилась лбом к косяку, словно глаза очень устали и она хотела дать им отдых вместе с головой.

Внезапно она оказалась рядом, в его объятиях.

Он чувствовал, как тяжело она дышит, будто ей не хватало воздуха. Он и сам едва дышал; это оказалось заразным.

–Вирджиния, дорогая, впусти меня, – сказал Фрэнк. – Мне страшно. Со мной происходят странные вещи. Я хочу быть внутри. С тобой.

Она закрыла за ним дверь спиной, не выпуская из объятий, как будто дверь могла каким-то образом вновь унести его прочь, если разжать хватку. И вот он оказался в спальне, сидел на краю одной из их знакомых узких кроватей и снимал туфли. Он заметил, что одна кровать разобрана, даже без матраса. На отодвинутом к стене голом металлическом каркасе громоздились коробки и какие-то неразобранные личные вещи. Другая кровать была в идеальном порядке. Он лег на нее, и вошла Вирджиния с холодным компрессом, который приложила к его лбу.

Затем она села рядом с ним, взяла его руку в свои и прижала к своей щеке. Молча. Он видел, что она напугана, как и он сам.

Он долго смотрел на нее вопросительно. И наконец выпалил:

–Вирджиния, та бутылка ржаного виски, которую кто-то подарил мне на Рождество…

–Все еще у меня, – сказала она сдавленным голосом. Встала, вышла. У него было предчувствие, что виски понадобится.

Она вернулась и протянула стакан. Таунсенд крепко сжал его, как будто от того, будет ли он в пределах досягаемости, зависела его жизнь.

–Вирджиния, я чувствую себя странно. Я словно потерялся. Ничего не понимаю. Может быть, все дело в том, что меня ударило по голове. Но я должен услышать это от тебя. На улице я уже столкнулся с кое-какими странностями, но они не важны, я готов про них забыть. Вот что главное: почему ты так поступила? Почему переехала так внезапно, не сказав мне ни слова? Когда я уходил сегодня утром на работу…

Ее руки взлетели ко рту, сцепленные пальцы прижались к губам, и сдавленный крик вырвался из груди.

Он подался к ней, изо всех сил потянул ее руки вниз.

–Вирджиния, поговори со мной!

–Фрэнк, господи… о чем ты? «Сегодня утром»?.. Я переехала в эту квартиру с Резерфорд-стрит полтора года назад, если не больше!

Они смотрели друг на друга, двое охваченных болью и страхом людей. Он залпом выпил благословенную порцию виски. Пустой стакан покатился по постели рядом. Он крепко сжал голову руками, словно не давая черепу треснуть.

–Я помню, как поцеловал тебя на прощание у двери! – беспомощно проговорил он. – Помню, как ты крикнула мне вслед: «Ты точно надел шарф? На улице холодно».

–Фрэнк, – сказала она. – Даже погода должна тебе кое-что подсказать… на улице тепло, на тебе нет ни шарфа, ни даже пальто. Ты ушел от меня зимой, а сейчас весна. Ты ушел 30 января 1938 года. Ты же понимаешь, что я никогда не забуду эту дату? А сегодня… погоди-ка, лучше посмотри сам.

Она снова вышла из комнаты, пошатываясь, и вернулась с вечерним выпуском газеты, которую и протянула ему.

Он лихорадочно отыскал глазами дату: 10 мая 1941 года.

Затем Таунсенд ее выронил, и листы разлетелись по полу, а он в отчаянии принялся тереть лицо, впиваясь основаниями ладоней в скулы.

–Боже мой! Куда подевалось все это время?.. Недели, месяцы, годы – я все прекрасно помню, в деталях, вплоть до того утра. Помню, что мы ели на завтрак. Даже помню, что накануне вечером мы ходили в кино, чтобы посмотреть на Макдональд и Эдди в «Розали»[5]. Кажется, это было… вчера. Только что на Тиллари-стрит на меня упала лепнина с какого-то здания, мне помогли подняться – и я просто продолжил путь домой, туда, где мне самое место. Но куда подевались годы между этими двумя моментами?

–Неужели ты совсем ничего не помнишь?

–Все исчезло в мгновение ока. Даже быстрее, потому что и мгновение может задержаться в памяти, если как следует постараться. Все исчезло, как будто ничего и не было.

–Может, если мы обратимся к врачу…

–Ни один врач не вернет потерянное время. Это ведь я его потерял, а не он.

–Я читала о подобных случаях раньше, – попыталась она успокоить его. – Кажется, это называется «амнезия». Тем утром в промежутке между нашим расставанием и твоим несостоявшимся появлением на работе с тобой что-то произошло – какой-то несчастный случай, удар, совсем как сегодня вечером на Тиллари-стрит. Может, бейсбольный мяч, брошенный какими-нибудь мальчишками, попал тебе по голове. Что бы это ни было, ты встал на ноги внешне невредимый – и уже не помнил, кто ты такой; ты забыл, куда идешь, забыл вернуться домой, ко мне. И никто из случайных очевидцев ничего не понял. Твой костюм тем утром только что принесли из химчистки. Ты уходил в спешке, не успев переложить большинство личных мелочей, которые обычно носил в карманах, из старого костюма в новый. Любая из них – адрес на старом конверте, неоплаченный счет – помогла бы тебе. Но без них ты оказался полностью отрезан от своей прежней жизни.

Затем, спустя некоторое время, она добавила:

–Фрэнк, теперь ты вернулся. Это все, что имеет значение. Давай забудем о прошлом.

По мере того, как шли часы и они обсуждали случившееся, Фрэнк почувствовал, как жуткий страх отступает. В глубине души он все еще был напряжен куда сильнее, чем Вирджиния. Это было естественно. Это ведь он утратил свою личность, а не она. Он вернулся к жене, и для нее тайна была раскрыта. Для него же она по-прежнему оставалась непостижимой, зияющей где-то рядом, словно бездна, на которую смотришь с залитого солнцем безопасного уступа. Один неверный шаг, и…

В тишине той ночи, спустя долгое время после того, как они погасили свет и тихо лежали в темноте, он вдруг резко выпрямился весь в холодном поту.

–Вирджиния, мне страшно! Включи свет, я боюсь темноты! Где я был? Кем я был все это время?