Кузя разглядывал Наташину школу так, будто набрёл в ночном лесу на разрытый кабанами муравейник и не был уверен, что внутри нет Кощея, а в ближайших кустах – кабана.

Домовой почесал лохматый затылок и сказал вслух, чтобы заглушить звон в ушах и глухой громкий стук под красной рубахой:

– Дошёл, добрался. Докатился. Сейчас проберусь в школу. Леший знает, глядишь – мне там понравится.

– Гляди-ка! – услышал Кузя за спиной.

Домовёнок мигом обернулся тряпичной куклой и бахнулся на тротуар.

– Вот это кукла! – продолжал звенеть над домовёнком голос незнакомой девочки. – Я в кино такую видела! Как живая!

Девочка схватила чудесную игрушку, забежала в школу, в гардеробе поставила свою находку на скамью и неосмотрительно отвернулась, чтобы повесить ветровку и упустить домового из виду, – тот мигом спрыгнул со скамьи и исчез в тёмном коридоре первого этажа.

«И правда живая. И шустрая. Сбежала всё-таки», – подумала девочка и тоже потопала – по коридору и вверх по лестнице – на кружок.

«Никогда не сдавайся», – подумал Кузя и побежал к спортивному залу, где на низкой длинной скамье, склонившись над тетрадкой, сидели двое: его девочка Наташа и совсем не его мальчишка с аккуратно приглаженной чёлкой. Таких слишком уж чистеньких мальчишек в рубашках с белыми, как первый снег в заповедном лесу, воротниками всегда обходят стороной все нормальные домовые.

Кузьма юркнул под скамью, прополз под ней поближе, замер и прислушался к тихому и чересчур спокойному голосу пренеприятного мальчика.

– Наташ, а что сложного-то в этом сочинении, объясни? – спросил неведомый мальчишка и постучал носком слишком блестящего ботинка.

– Серёж, мне хотелось написать о чём-нибудь волшебном, удивительном, понимаешь? Но чтобы всё это было в нашем мире. Но Анна Николаевна сказала, что так нельзя. Сказала, что на этот конкурс такое не принимается.

Кузя под скамейкой даже рот открыл от такой возмутительности.

– Конечно, не принимается. Ты положение читала? Вот смотри. – Серёжа зашуршал бумажками. – Всероссийское сочинение… Вот: «Смешение жанров не допускается». Или сказка, или рассказ, а не сказка с элементами рассказа.

– Что за конкурс такой дурацкий? – вздохнула Наташа.

– Ну, потому что волшебства не бывает. Оно только в детских сказках. А мы уже в пятом классе, Наташ. Нормальный конкурс. Хочешь про то, что было, – пиши рассказ. Или эссе.

– Ну да, ты прав, – снова вздохнула Наташа и, кажется, придвинулась поближе к этому пренеприятному отличнику в слишком чистых ботинках. – Но я теперь не знаю, о чём писать.

– О научных фактах, конечно. Это очень интересно. Давай помогу?

Наташа промолчала, а Кузя вздохнул, чуть не чихнул и, чтобы отвлечься, поковырял прилепленную к тыльной стороне скамьи жвачку. Неведомый отличник Серёжа оказался скучнее некуда. Сейчас Наташа всё ему объяснит насчёт сказок, которые точно бывают, научных фактов и его помощи.

– Ты правда мне поможешь? – вдруг услышал Кузя Наташин радостный голос и открыл рот. – Давно хотела написать что-нибудь научное!

Кузя чуть не подавился жвачкой и закашлялся.

– У тебя инфлюэнца[1] или коклюш? – поинтересовался противный Серёжин голос.

– У меня ничего, – ответила Наташа растерянно и постучала носком школьной туфельки. – А у тебя?

– Хм, – хмыкнул Серёжа. – Ладно. Тогда предлагаю нам простимулировать умственную деятельность.

Кузя поморщился, сжал кулачки и выплюнул жвачку. Иностранные слова он не любил, потому что ничего не понимал. А таких умников – и подавно.

– Нам нужна здоровая порция глюкозы! – объявил Серёжа.

Наташа снова ничего не ответила.

– Ладно, – сжалился отличник. – Погнали в столовку – там в буфет корзиночки с кремом привезли. И ещё с орешками.

– Обожаю корзиночки! – Наташа хлопнула в ладоши. – Побежали!

– А мои эклеры ты не обожаешь? – пробормотал Кузя, выползая из-под скамейки и тоскливо глядя вслед вприпрыжку убегающей Наташе и её Серёже. – А говорила, что корзиночки не ест. Крема ей в корзиночках слишком много и всё слипается, говорила!

И ещё что-то всё говорил Кузя, топая по пустынному коридору школы, мимо звенящей кру́жками и пахнущей школьной сдобой, ярко освещённой столовой, мимо гардероба, по школьной площадке, чуть не врезавшись в турник, прямо по газонам и клумбочкам с возмутительно радостно синеющими тут и там первыми мускариками, по лужам и ступеням знакомого подъезда, глядя лишь на промокшие грязные лапоточки и не разбирая давно знакомой дороги, а повторяя: «Беда-беда, огорчение…» И ещё что-то про наукообразных заучек, так не похожих на домовых, а потому жутко неприятных. И про глупых девочек, которые не понимают, как им повезло, что у них есть настоящий домовой, и как не повезло встретить какого-то ужасно скучного мальчишку, который даже в сказки не верит, а верит в какой-то коклюш и глюкозу, да к тому же пожирает в свободное от учёбы время совершенно невкусные песочные корзиночки с масляным кремом.

Тут домовёнок остановился прямо перед своим родным подъездом, огляделся по сторонам – будто только что проснулся, почесал лохматую голову.

– Что это со мной? – спросил он ворону, увлечённо клевавшую кусок булки возле подъезда. – Обидел корзиночки свои любимые… Испечь, что ли, на вечер дурёхе, невразумихе непонятливой? Раз она их так любит, оказывается. Раз ей глюкозы не хватает. Вот чего ей не хватает, а? Домового ей не хватает?!

Ворона моргнула круглым глазом, подцепила клювом остатки булки, отвернулась и улетела в сумерки.

– И ты туда же? Ну давай-давай, лети отсюда! И не возвращайся никогда! Поняла? – крикнул Кузя вороне вслед.

Кузя подумал ещё немного, вздохнул, махнул рукой, зашёл в подъезд, забежал на этаж и врезался в Нафаню, стоящего возле открытой настежь двери квартиры в позе египетского фараона Тутанхамона, которого Кузьма видел в Наташином учебнике истории Древнего египетского мира. Только тот повелитель Древнего Египта лежал, величественно скрестив руки на золотой груди, а этот повелитель ЖЭКа стоял, но так, будто собирался скоро точно так же лечь. И поэтому решил напоследок окончательно испортить настроение всем маленьким и очень несчастным домовым, у которых и так не заладилось с самого утра, да ещё и Нафани им не хватало.