Колдовской веник влетел на чердак многоквартирного дома, покружил, взбивая пыльные вихри, наматывая на себя паутину, и завис в воздухе.

– Чего это?

Тихоня всё никак не могла отдышаться. Но только она уселась на стопку старых журналов, как веник вспыхнул бенгальским огнём и сгорел дотла прямо в воздухе, а искры засыпали весь подвал, подпалив и журналы, и старую рухлядь, и Тихонину взъерошенную чёлку.

– Перегорел, что ли? – взвизгнула Тихоня, хлопая ладошками по лбу, топая по газетам, бегая по чердаку и задувая занявшееся добро. – Или игла ту́т где-то закопана? – вдруг застыла она, оглядываясь по сторонам. – А как её теперь искать?

– А как они будут меня искать – про то мне неведомо. Гори они синим пламенем со своими Сирожами, – пробурчал Кузя и огляделся, стоя в дверном проёме, рассматривая до сих пор осыпающиеся хлопья пепла от сгоревшего веника. – Ничего себе я колдун!

Успевшая схорониться в дальнем углу Тихоня выглянула из-за большого деревянного ящика с пожелтевшими бумажными рулонами и тут же юркнула назад. Она прислушивалась к бурчанию непрошеного гостя в красной рубахе, вздрагивала от грохота пустых консервных банок, но выглянуть вновь не решалась. Зато Кузьма, сразу заприметивший шевеление в углу, первым решился испугать Нафаню. Кто же ещё мог рыться на чердаке собственного многоквартирного дома, забыв, что и куда закинул вчера?

– Ага! – навис Кузя над Тихоней.

– А-а-а! – вскрикнула она, кувыркнулась в рулоны старой бумаги и замоталась в неё, словно мумия одной египетской принцессы из Америки, о которой часто вспоминал Кощей. Он утверждал, что приходится той мумии троюродным братом и поэтому они так похожи, особенно сейчас, когда оба стали бессмертными и живут лишь в преданиях, в которые верится с трудом. – А-а-а, о-о-о-о, м-м-м-м-м-м. Ох… Порешишь? Загубишь? Со свету сживёшь? Не трожь меня, гороховый! Я страшная мумия египетской принцессы из Америки! Я тебя съем!

Кузьма подошёл на шаг к интересной новенькой домовой в туалетной бумаге. Та вся съёжилась, зажмурилась и захныкала так, будто её лишают дома. Ну или чердака. Примерно как Кузю десять минут назад – так же ужасно несправедливо и безжалостно.

– И не страшная ты совсем. Просто чумазая слегка, – приветливо улыбнулся домовёнок. – Меня Кузей зовут. Кузьмой то есть. А хочешь – Кузенькой кличь. Всё одно, всё едино. А ты чьих будешь, девица-не-знаю-как-звать?

– Тихо!

– Да я и так не громко, – пожал плечами Кузя. – Как звать-величать тебя, девица чумазая, спрашиваю?

– Тихо я и есть, Тихоня, – растерялась домовая. – Ты про Лихо слыхал одноглазое? Вот! Это мой прапрадедушка. Фамилия у него такая была – Лихо. А бабушка до свадьбы была Тихо. Не буди Лихо, пока оно Тихо – это пока дедушка её не поцеловал и она за него замуж не вышла. Спящая красавица – слыхал? Злющая была – страсть, особенно когда поспать не давали. Потом за дедушку вышла и подобрела. А я, значит, тоже Тихо. У нас до свадьбы всех девочек так зовут. Скажешь: «Тихо» – вот и мы! Или вот ещё песню знаешь: «Назови меня, Тихо, по имени-и-и»? Вот это про нас. «Ключевой водой напои-и-и меня!» Кстати, могу принести тебе ключевой воды. Я в этом профессионал. Принести?

Слушая объяснения новой знакомой, Кузьма аккуратно развернул её бумажный кокон в египетском стиле и оглядел с лохматой, но симпатичной головы до огромных несуразных лаптей. Протянул ей платочек, отряхнул от клочков туалетной бумаги и помог подняться, потому что та тут же запнулась о ящик в своих огромных лаптях, грохнулась и чуть не расшибла свой хорошенький курносый нос.

– Ты не Тихоня, а Спотыкашка, – снова отряхнул её Кузя. – Или Грохотушка. Барабашка тоже хорошо, но тогда мы запутаемся, кто к кому обращается. Поэтому, так уж и быть, буду звать тебя, Тихо, по имени.

– Угу, – расплылась в улыбке Тихоня. – Зови меня как хочешь, Кузенька.

– А лапти ты что – за старшим братом донашиваешь, Тихоня? – поинтересовался Кузя и заодно потренировался звать Тихоню по имени.

Та потоптала пыль огромными лаптями и посмотрела на Кузю блестящими зелёными глазами:

– Дык нет у меня никого. Одна я осталась. Бездомная я домовая.

– Понимаю, – кивнул Кузя. – Ты даже не представляешь как. Погоди-ка.

Кузя огляделся и посеменил к большому старому шкафу. Из старых коробок, дырявых скомканных свитеров и всякой порванной и поломанной всячины то тут, то там торчали кукольные ноги, руки и головы со спутанными, разукрашенными фломастерами и криво подстриженными волосами.

– Слишком худая! Слишком толстенькая! – Домовёнок откидывал в сторону больше никому не нужные игрушки. – А у этой ноги где? Отломали ноги. О! Хорошие ноги!

Кузя повертел в руках куклу в красном платье, поразглядывал, снял с неё премиленькие каштановые башмачки и протянул Тихоне:

– Всё-таки Нафаня молодец, что ничего не выкидывает. А говорил, что это возрастное. Нет, это домово́е! Держи.

– Мне?

– Не мне же.

– А у меня за это ничего нет.

– Хорошо. Значит, мне за это ничего не будет, – задорно подмигнул Кузя. – От Нафани не будет, надеюсь. Смотри-ка, в самый раз черевички-то!

Тихоня подбежала к большому старинному зеркалу в кованой раме, покрутилась туда-сюда. Топнула раз, топнула два, три! Заметила тлеющий прут от веника, охнула и принялась тушить носком новой туфельки.

– Твист ты танцуешь, как богиня, – заметил Кузя. – Богиня домашнего очага.

– Кстати, об очаге, – смущённо замерла Тихоня и тихонечко отпихнула ногой потушенный прутик. – А что об очаге? А! А есть у тебя тут что-нибудь поесть с пылу с жару? А?

– Проголодалась с дороги?

– Как Кощей! То есть как дракон! Дракон, которого заточили в муравейнике. То есть в пещере, я хотела сказать. Богатырь заточил. Илья Нафанович. И не кормил семьсот лет. Есть у тебя что-нибудь вкусненькое, Кузенька? Паучки там, репка, гадюки жареные?

– Фу-фу-фу, я домовой, я такое не ем. Есть ватрушки, эклеры, корзиночки с кремом, блинцы с вареньем из фейхоа. Там, дома остались.

– Так я тебя здесь подожду! – подпрыгнула Тихоня.

– Тогда я мигом! Одна лаптя здеся, другая тама!

И, забыв о том, что решил уйти из дома, Кузя рванул в квартиру. А Тихоня принялась носиться по чердаку в поисках волшебной иглы. И первым делом кинулась к большому кованому сундуку.

– Заяц, но не тот, – фыркнула она, тряся старого плюшевого зайца. – Утка, но не та. – Резиновая утка отлетела следом за зайцем, врезалась в стену и крякнула. – Тихо ты! О, яйцо!

Кузина лохматая голова нависла над Тихоней:

– Это Фаберже. Наташин папа из Питера привёз. Облупилось и заржавело. Подделка. Да что ты его колотишь? Оно же открывается.

В яйце не оказалось никакой иглы, зато на подносе с огромными цветами оказалось столько корзиночек с кремом, что оголодавшая Тихоня, вытянув ручки, зигзагами поплыла к перевёрнутому деревянному ящику.

– Погоди, салфеточки на стол положу, – расправила она старую пожелтевшую бумагу.

– Домовитая какая, – похвалил Кузьма, расставляя тарелки перед Тихоней. – Ну, давай!

* * *

– Ну давай уже! – Наташа швырнула телефон с десятью неотвеченными исходящими на экране. – Бесит!

– Кузьма делов наворотил? – осведомилась Баба Яга. – Я зайду?

Вместо ответа Наташа залезла под одеяло с головой и притворилась мёртвой царевной.

– Ну чего ты, Наташечка? – Яга уселась рядом и похлопала по одеялу. – Давай наколдую? Сам прибежит, сам ватрушек напечёт. Сам твоё сочинение напишет. А?

– Ага! Я по-настоящему хочу с ним дружить, а не как обычно!

– А как обычно-то? И вообще, кто старых твоих друзей помянет…

– Не надо никого поминать! До сих пор стыдно, – выглянула из-под одеяла Наташа.

– Ну а в настоящей дружбе все ссорятся, – вздохнула Яга. – А потом мирятся. Вот и ты смирись. И помирись для начала с Кузьмой. И Серёжа твой не Иванушка, то есть не дурачок. Сам напишет.

Наташа вылезла из-под одеяла и обняла Бабу Ягу:

– Напишет, по-твоему? Думаешь?

– Уверена! Тысячу лет на свете живу. И всегда всё по-моему.

* * *

– По-моему, больше не могу. – Кузя лизнул недоеденную корзиночку, оглядел её задумчиво и вернул обратно в тарелку. – А раньше-то мы с Наташей всё вместе. За домом следили, полы подметали, в салки-пряталки играли, от родителей получали. Благодарности разные получали, не подумай. Вот ты́ бы бросила домового ради какого-то Серёжи? То-то и оно. А теперь она в сказки не верит, сочинение моё выбросила! Она думает, я без неё пропаду? Да я без неё с тобой дружить буду! Верно я говорю? Что мне эта Наташа, когда у меня теперь Тихоня появилась! Будешь со мной дружить?

– Не, не буду, – протянула Тихоня, внимательно рассматривая десятую корзиночку. – Не лезет.

Она посмотрела огромными зелёными глазами на умолкшего Кузю, охнула и затараторила:

– Буду! Буду с тобой дружить! Ты неправильно понял. Так вкусно меня никогда не кормили, честное домовятское. Да и вообще не кормили никогда! Спасибо, Кузенька!

– И тебе спасибо.

Кузя подошёл к чердачному окну и прижался носом к прохладному стеклу, глядя на залитый огнями вечерний город.

– На здоровье, – вздохнула Тихоня и тоже прижалась к стеклу: – Красотища-то какая! А можно я тут у вас поселюсь?

– Нельзя! – гаркнул Нафаня за спинами объевшихся, прижавшихся друг к другу домовят так, что Тихоня свалилась с подоконника прямо в пустые тарелки с крошками и размазанным кремом. – Это что за замухрышка такая чумазая?

– Не замухрышка она, а Тихоня! – Кузя спрыгнул с подоконника и грозно сдвинул брови.

Нафаня сдвинул брови в ответ, подбоченился и молча уставился на Кузю.

– Нафанечка, – затараторил домовёнок. – Она совсем одна. У неё дом сгорел, а хозяева уехали. И её с собой не взяли.

– Нет.

– Нафанечка, она одна-одинёшенька.

– Наш дом не приют для бездомных домовых! Мы не можем тут её завести. Кто за ней убирать будет? Тьфу! То есть она за ке́м убирать будет? За чьи́м домом следить? Или ты меня́ выгонишь? И вообще, забыл, о чём мы говорили?

– Я-то всё помню, а ты забыл. Потому что состарился! Забыл, как это – домовому без дома жить?

– Возьмите меня! – заголосила Тихоня, падая Нафане в ноги. – Я всё умею! Умею репу воровать. То есть поливать! Копать и сеять, полоть и урожай собирать! Пока на улице жила, всему научилась! Хотите, сад на вашей крыше посажу?

– Вот! Будет аражерея! – воскликнул Кузя.

– Дремучий лес на крыше решили устроить? Может, и Кощея там заведёте?

– Да он сам заводится с пол-оборота, чуть что не по нему, – махнула ручкой Тихоня, ахнула и зажала рот ладошкой.

– Кто-кто́ заводится? – прищурился Нафаня.

– Культиватор! Землекопательная машина. Для лесной оранжереи незаменимая вещь. Репу рыхлить! И ещё газонокосилку бы завести, – добавила Тихоня.

– Иди отсюда! – топнул Нафаня, скорчил страшную рожу, но тут же отвернулся и принялся спокойно собирать тарелки.

– Мы не сдвинемся с места! – Кузя взял Тихоню за руку и грозно топнул лапоточком: – Можешь делать с нами что хочешь!

– Вы сами попросили, – ответил Нафаня, захлопывая чердачную дверь за вышвырнутыми за шиворот домовятами.

Не то чтобы ему не было жаль Тихоню и тем более Кузю. Кузя-то вообще ему как сын родной. Они с ним подружились, ещё когда Нафаня за вентиляционной решёткой жил, был молод и горяч и верил в чудеса. Да он и сейчас в них верил. Например, в самого себя. Как без этого-то?

Только вот во многие другие чудеса Нафаня верить перестал. Слишком долго он жил на этом свете и на том, сказочном. И понял, что и тут и там много добра. Но и зла тоже хватает. Они всегда рядом и друг без друга не могут, как ни крути сюжет любой сказки, фильма или чьей-нибудь жизни. А если зло всегда рядом, то нужно держать ухо востро, а нос по ветру. А коли поленишься – так и белый свет можно не сберечь, и сказку закончить раньше времени. И не счастливый это будет конец, а ужасный, даже хуже того. Потому что хуже ужасного конца вполне может случиться ужас без конца. И всё это запросто может случиться с миром, как с заброшенным домом. Хватит просто не уследить, позабыть, перестать сомневаться и зазеваться.

Поэтому Нафаня проверил, хорошо ли заперта дверь, закрыто ли окно, завесил его тряпочкой, обошёл все пыльные углы, достал игольницу с волшебной иглой. Открыл, полюбовался, закопал футлярчик обратно в мусор, прижал резиновым сапогом и всё-таки сладко зевнул. Но теперь-то было можно.