Роберт

Перевозка Елены в краснодарский центр здоровья занимает неимоверное количество времени. Ей ведь нельзя летать самолетом, да и в обычной машине не повезешь — человек после черепно-мозговой травмы требует особого обращения.

Везли на специально оборудованной скорой, с двумя медиками и кучей аппаратуры.

Я заранее позаботился о том, чтобы маму Вишенки поместили в одноместную палату.

Ее уже доставили к моменту моего прибытия, устроили.

И мне наконец, после всех формальностей и согласований, разрешают с ней поговорить.

Захожу в палату, оглядываюсь по сторонам, оценивая обстановку.

Тут действительно неплохо, к слову. Почти что номер в приличной гостинице, если не считать стойки с капельницами, что стоит неподалеку от ее кровати, и медицинского оборудования вдоль стен. У противоположной стены даже висит телевизор.

Сама Елена тоже выглядит неплохо.

Куда лучше того живого трупа, который я увидел в питерской больнице.

Ей состригли волосы, голова все еще частично перемотана белым бинтом, но уже не так туго и страшно, как раньше. Видно, что швы потихоньку заживают.

Сама Елена очень исхудала, если верить тем фотографиям, что мне когда-то отправляла ее мать, ведь на снимках она была настоящей пышечкой. Но в целом вполне себе симпатичная молодая девушка с милой, немного застенчивой улыбкой и зелеными глазами. Даже здоровая розовинка на щеках появилась. И губы больше не бесцветные.

Елена осторожно садится в кровати при моем появлении, опираясь рукой на изголовье. Белое больничное одеяло немного задирается, являя взгляду такую же белоснежную пижаму. Движения у нее пока еще неуверенные, но уже координированные — явно идет на поправку.

— Здравствуйте, Роберт, — говорит она.

Беру стул и подставляю поближе к кровати. Усаживаюсь, слегка потирая затекшую от долгой дороги спину.

С усталой улыбкой отвечаю:

— Ну здравствуй, Елена. Уже отчаялся когда-нибудь с тобой нормально поговорить…

Она явно смущается от такого неформального тона, опускает взгляд. Замечаю, как ее руки нервно теребят край одеяла.

— Расскажи, что с тобой случилось до черепно-мозговой травмы. Можешь? — спрашиваю, наклоняясь чуть ближе.

Отчего-то мне жизненно важно знать, что же с ней произошло там, в Питере, что привело к таким вот жутким последствиям. Ведь за всем этим должна стоять какая-то история, цепочка событий. Люди просто так не попадают в реанимацию с пробитой головой.

Елена хмурится, явно пытается освежить память.

— Меня уже допрашивали полицейские, ничего не помню… — Ее голос звучит расстроенно. — Я приехала на сессию, как обычно. Но даже не помню, как ее сдавала, ходила ли на экзамены вообще.

По тому, как она беспомощно разводит руками, вижу — говорит чистую правду. Если бы что-то знала, обязательно рассказала. Слишком уж она благодарна мне после всего.

— А что вообще помнишь? — продолжаю осторожно расспрашивать.

Елена задумывается, прикусывает нижнюю губу.

— Ну… Вас не забыть.

Хоть это радует. Значит, не все потеряно в этой бедовой голове.

— Лен, — говорю я, решив перейти сразу к главному, — я сделал ДНК-тест, убедился, что Вишенка действительно моя дочь. Никаких сомнений по этому поводу нет. Но в остальном у меня белый лист. Смотрю на тебя сейчас и вообще не узнаю…

Елена грустно улыбается, проводит рукой по своей короткой стрижке:

— Я сама себя сейчас в зеркале не узнаю, так что неудивительно. Всю жизнь мечтала похудеть, сидела на диетах, и вот… наконец похудела. — В голосе слышится горькая ирония.

— Да, жесть, — качаю головой. — Но все же, если мы с тобой действительно переспали когда-то, и ты забеременела, тогда почему…

— Я все расскажу, — перебивает она, видимо набравшись храбрости.

Чуть притормаживая на сложных моментах, иногда запинаясь от волнения, Елена наконец выкладывает мне всю историю с самого начала.

Оказывается, почти два с половиной года назад мы праздновали грандиозный корпоратив в том самом ресторане, где работает Елена.

По мере ее рассказа в моей памяти начинают всплывать отдельные фрагменты того дня.

Да, точно!

Я вспоминаю тот шумный вечер.

У нас был настоящий успех — мы сделали икс шесть прибыли на новом приложении для «Андроид», обогнав всех конкурентов. Шумные тосты за компанию, задушевные разговоры с коллегами о планах на будущее, еще тосты за успех, потом за дружбу…

Ну и, собственно, все.

На этом моя память дает полный сбой, как будто кто-то взял и стер несколько часов из жизни.

Елена терпеливо восполняет этот пробел, рассказывая, как я потом пристал к ней на выходе из ресторана, когда она заканчивала смену. Как галантно вызвался подвезти домой, а на самом деле отвез к себе. Как у нас все случилось совершенно естественно, потому что я-то ей, оказывается, давно нравился. Она приметила меня еще месяца за три до того корпоратива — я часто обедал в том ресторане, а вот ее совершенно не замечал среди других официанток.

А потом я поступил, как последний козел.

Вызвал ей такси в четыре часа утра и больше ни разу не позвонил.

И не потому, что хотел от нее избавиться, а потому что вообще не помнил, что провел с ней ночь. Классический блэкаут после гулянки.

Через три недели она поняла, что залетела. Тесты показывали две полоски, задержка говорила сама за себя.

Два месяца она высматривала меня в том ресторане, каждый день надеясь, что я наконец приду туда обедать, как раньше. Придумывала, что скажет, как объяснит ситуацию, репетировала разговор.

И я действительно пришел.

И она набралась храбрости подойти.

Но потом храбрость закончилась.

Она промямлила что-то невнятное по типу: «Роберт, у нас с вами кое-что было тем вечером…»

Ну и дальше началось мое типично козлиное поведение, которое я теперь вспоминаю с содроганием.

По версии Елены, я посмотрел на нее, как на пустое место, холодно заявил, что как раз с ней у меня быть ничего не могло и никогда не будет. Мол, я таких вообще не замечаю. И потребовал к своему столику другую официантку, полностью проигнорировав все ее попытки со мной нормально объясниться.

Дальше прибежал менеджер, и Елену из-за меня вообще чуть не выгнали с работы. Якобы за приставание к гостям ресторана и создание конфликтных ситуаций.

После ее подробного рассказа меня накрывает чувство стыда.

Что ж я раньше за слепой подонок был, понять не могу.

Еще недавно такое поведение, как описала Елена, было для меня полностью нормальным, даже казалось обоснованным.

Я вообще не считал постель чем-то эдаким, требующим какого-то особого внимания. Переспал и забыл — обычная практика холостяка. По крайней мере, до того момента, как впервые уложил в эту постель мою Наташу, а еще узнал о существовании Вишенки.

Теперь у меня отношение к подобным делам, да и к женщинам в целом, кардинально другое.

Нельзя с ними так грубо поступать. Просто нельзя.

У каждой есть чувства, своя история, мечты.

Относись я к женщинам серьезнее, уж конечно не случилось бы такого, что мне на улице вручают полуторагодовалую дочку.

Но и Елена тоже хороша, если честно.

Ведь точно знала, где я работаю, — могла подкараулить на выходе из офиса, как это сделала потом ее настырная мать. И уже предъявить, так сказать, на моей территории. Чтобы точно не отвертелся.

Эх, девки… Почему вы всегда пытаетесь решить все деликатно?

Если мужик ведет себя, как последняя сволочь, не стоит с ним церемониться! Справку о беременности ему на стол, и пусть платит алименты по закону. Я бы платил без вопросов. И Вишенку бы помогал растить с самого рождения.

— А почему ты сказала своей матери, что я в курсе беременности? — спрашиваю, наклонившись к Елене ближе.

Она виновато опускает глаза, снова начинает теребить край одеяла:

— Я сделала это, чтобы она наконец от меня отстала, ведь каждый божий день поедом ела. Все допытывалась, кто отец, почему не помогает, почему я одна мучаюсь. Вы извините меня, пожалуйста, что так получилось. На самом деле я безумно благодарна вам за помощь, мне врачи сказали, что именно вы оплатили все мое лечение…

— Это я тебе должен быть благодарен, — перебиваю ее.

Елена удивленно поднимает на меня глаза:

— За что? За целую кучу проблем, которые я на вас свалила?

— За Вишенку… — просто отвечаю.

В этот момент в дверь палаты осторожно, почти неслышно стучат. А потом в дверном проеме показывается голова моей Наталии. Она заглядывает внутрь с осторожной улыбкой:

— Уже можно войти?

— Конечно, можно… — киваю.

Она неторопливо входит в палату с Вишенкой на руках.

Дочка сегодня одета в яркий розовый комбинезон, волосики аккуратно убраны в два хвостика. Она с любопытством оглядывается по сторонам, изучая новую обстановку.

— Я решил, — объясняю Елене, — что тебе не повредит наконец встретиться с дочкой.

Надо видеть, какими глазами Елена смотрит на маленькую Вишенку.

В этом взгляде есть абсолютно все: слепое материнское обожание, немое умиление, огромная, как целый мир, любовь.

— Родная моя! Хорошая девочка… — шепчет Елена дрожащим голосом. — Как же ты выросла! Какие щечки пухленькие…

Елена инстинктивно тянет руки к ребенку, однако я мягко, но решительно их отодвигаю:

— Не надо пока, она тяжелая для тебя, тебе еще рано такие нагрузки. Успеешь наобниматься, когда окончательно поправишься.

Сам поднимаюсь со стула, осторожно беру дочку у Наташи. Усаживаюсь поближе к кровати, чтобы мать и дочь могли спокойно друг друга рассмотреть.

Вишенка в полном шоке от происходящего.

Она то внимательно смотрит на мать в кровати, то прячет личико у меня на груди, то опять настороженным, но любопытным взглядом изучает Елену. Видно, та вправду сильно изменилась после того ужасного случая. Или это реакция Вишенки на головную повязку матери?

Наконец у дочки прорезается неуверенное:

— Ма? — потом, через некоторое время снова: — Ма?

А дальше ее уже не остановить.

Она начинает активно рваться к Елене, протягивая к ней ручки и лепеча что-то на своем детском языке.

Я осторожно укладываю Вишенку Елене на колени, придерживая, чтобы не было слишком тяжело для ослабшей девушки.

Вишенка сразу жмется к матери всем телом, а Елена не может сдержать слез, тихо плачет и снова и снова благодарит меня дрожащим голосом.

Я улыбаюсь, искренне растроганный этой сценой.

И лишь одна Наташа стоит у окна, кажется совершенно не зная, куда себя деть в этот момент.