Политическая экономия возникает в XVI веке в связи с изменениями, происходившими в Европе того времени – развитием городов, расширением рыночной экономики, формированием политического абсолютизма, географическими открытиями, торговлей на дальние расстояния и становлением колониальной системы. Экономическая система выступает из социальной: например, пространственно – крестьянин работал в своем хозяйстве, и его дом был его местом работы, а рабочий работает на фабрике, его дом и работа пространственно отделены; или институционально, то есть появляются отдельные экономические институты (так, в Италии эпохи Ренессанса появляются банки и торговые конторы, в Голландии XVII века – биржи; в Англии – акционерные компании). Отделение экономики от общества означает также ее некоторую автономизацию; экономика теперь уже городская и рыночная (а не сельская); она развивается по своим собственным законам (например, не по закону удовлетворения общественных потребностей, а по закону спроса и предложения); хозяйство все больше монетизируется; частный интерес противопоставляется общественному (появляется частная собственность как институт). В итоге, экономическая жизнь становится видимой, прозрачной для науки. Поэтому все эти революционные преобразования в экономической жизни приводят к тому, что от философии отделяется специальная наука о хозяйстве – политическая экономия.

Политическая экономия носит это название потому, что она еще не разорвала окончательно все связи с обществом и государством (только в конце XIX века она превратится в полностью отделенную от политической теории экономическую науку). А также потому, что она с экономической точки зрения объясняет, как работает государство. Политическая еще и потому, что это социальная, или гражданская, экономия, она объясняет, как экономически организовано общество. Политическая экономия как наука выделяет свою материальную и предметную область – производство, обмен, распределение и потребление. Ее основные категории – богатство, труд, стоимость и ценность, капитал. Если политическая экономия – наука о потребностях и средствах их удовлетворения, то где в системе ее категорий находится питание, эта самая насущная потребность?

Первым направлением политической экономии был меркантилизм (собственно, меркантилисты и ввели термин «политическая экономия»). Он не был ни научной школой, ни единой теорией, в его названии слышится отчетливый презрительный оттенок, данный философами века Просвещения – мол, что это за наука, изучающая товары и торговлю. Основной вопрос меркантилизма – вопрос о богатстве (даже у Адама Смита главный труд его все еще связан с богатством народов). Их отношение к богатству имеет оттенок поиска мифической силы, дающей «чистый избыток» (прибавочную ценность) в мире эквивалентного обмена. Поэтому меркантилисты ищут точную формулу богатства и находят ее – сначала в продуктах питания, а именно в рыбе.

Обычно считается, что меркантилизм признает богатством деньги. Это так, но так будет потом, а сначала все английские политэкономы озабочены голландской добычей рыбы в английских водах. Они говорят: рыба чистое национальное богатство, в море ее бесчисленное количество, только бери и добывай. Вот живительный источник прибавочного продукта. Голландцы воспользовались этим и создали флот, который потом может быть использован и для торговли, и для войны (кстати, война, захват для меркантилистов, как и для древних греков, все еще экономическое предприятие). Причем рыболовство, глядя на голландцев, признавалось надежным источником производства богатства.

Уолтер Рэли (1552–1618) ратовал за добычу рыбы в Англии, но прославился отнюдь не этим – считается, что именно он привез табак и картофель в Англию. Идея получить чистый прибавочный продукт за счет рыбы не оставляла меркантилистов. Вот что пишет Томас Мен (1571–1641) по этому поводу в работе «Богатство Англии во внешней торговле» (1664): «Рыба в морях его величества в Англии, Шотландии и Ирландии является нашим естественным богатством, и добыча ее не требует ничего, кроме труда, который голландцы охотно затрачивают и тем ежегодно получают очень большую прибыль для себя, снабжая многие места христианского мира нашей рыбой…» [1].

Но вскоре о рыбе в морях забыли, истинным богатством было объявлено только золото. Меркантилизм связывают с практикой государственного управления в XVI–XVII веках и с именами французских министров финансов М. Сюлли и Ж. Б. Кольбера. Среди идеологов меркантилизма можно назвать Уильяма Стаффорда («Беглое обсуждение английской политики» (1581)), Антонио Серра («Краткий трактат о средствах снабдить в изобилии золотом и серебром королевства, лишенные месторождений драгоценных металлов» (1613)), Уильяма Петти («Трактат о налогах и сборах» (1662) и «Разное о деньгах» (1682)). Через понятие «деньги» меркантилисты дают первое определение того, что, собственно, является экономическим миром – это все, что измеряется или имеет отношение к деньгам. Поэтому и пища, если она выражается в денежном измерении, входит в круг предметов политической экономии. Если еда становится предметом торговли и торгуется за деньги, тогда она – экономическое явление. Поэтому меркантилистов волнует не то, что называется human economy (потребности людей и средства их удовлетворения), а market economy (рыночная экономика).

В центре внимания меркантилистов такие проблемы: стоимость хлеба (продовольствия); цены на зерно; импорт-экспорт продовольствия; свобода торговли продовольствием и т. д. Они еще очень далеки от либертарианских идей, поэтому, с их точки зрения, рынок продовольствия обязательно должен регулироваться королевской властью. «Регламентация, планомерное управление сыграли на протяжении Нового времени не меньшую роль, чем свободная стихия, как ни далеки по своему содержанию меркантилизм и социализм, они протягивают друг другу руки над XIX столетием, бывшим эрой неурегулированного хозяйства», – писал В. М. Штейн [2]. Монополии считались неотъемлемым инструментом экономической политики государства (например, Ост-Индские и Вест-Индские компании), а конкуренция в этих условиях считалась общим злом. Причем эти монопольные компании обладали своим военным флотом, имели право вести войну от имени короля, управляли по мандату государства колониями (так, Ост-Индская компания управляла всей Индией).

Меркантилисты мало внимания уделяли сельскому хозяйству, крестьянам и производству продуктов питания, видя в этом малодоходную и презренную деятельность. Торговля, особенно внешняя, и ремесло считались более перспективными. «Более уверенным является барыш, когда он получается от занятия тем или иным ремеслом, – писал Антонио Серра в 1613 году, – чем доход крестьянина или других лиц, обрабатывающих землю или производящих продукты сельского хозяйства» [3]. Формула прибыли в глазах меркантилистов выглядит как profit upon alienation (если один выигрывает, то другой проигрывает), или попросту означает «дешевле купил, дороже продал».

Вот как о значении торговли пишет Томас Мен в работе A Discourse of trade from England to the East-Indies (1621): «Торговля товарами является не только похвальной практикой, которая так достойно осуществляет общение между народами, но и, как я бы сказал, поистине пробным камнем процветания государства, если только при этом заботливо соблюдаются известные правила… Нужно отдавать преимущество предметам первой необходимости, каковы пища, одежда и припасы для войны и торговли, изобилие чего является великим благословением для страны… Кто же так мало сведущ, что не согласился бы с умеренным потреблением полезных лекарств и приятных пряностей? Они являлись желанными во все времена и для всех народов, не для того, чтобы пресыщать или угождать сластолюбивым вкусам, как фрукты или вина, но скорее как вещь, необходимая для сохранения здоровья или лечения болезней… Мои противники также могут отрицать потребление сахара, вина, оливкового масла, винограда, винных ягод, изюма…» [4]. Как видите, логика Мена такова: торговля не просто дает деньги и производит богатство, она позволяет Англии получать самые полезные товары – пряности (Мен числит их наряду с лекарствами – перец, гвоздика, мускатный цвет – вероятно, так перевели mace, – мускатный орех, корица), они существуют для здоровья людей (в отличие от фруктов), поэтому деятельность Ост-Индской компании социально и экономически оправдана (сам Мен был в то время членом правления и секретарем Ост-Индской компании). Раньше Турция контролировала поток товаров из Индии, а теперь, доказывает с цифрами в руках Мен, мы сами поставляем их в Англию, что значительно дешевле.

Помимо основного вопроса – выгоды от торговли пряностями, Мен обсуждает вопрос о питании моряков. Его оппоненты говорят: «Поездки в Ост-Индию потребляют много провианта, губят моряков, после которых остается много бедных вдов и детей без помощи…» Тогда он разъясняет: «Где же это мы живем? В каком же это мире, полном несчастий, дороговизны, смертности, разорения, нищенства и т. д.?.. Ведь совершенно естественно и справедливо, чтобы каждое государство кормило и заботилось о своих сочленах, независимо от их общественного положения… Хлеб и сухари для этих кораблей делаются из французского зерна, напитком для экипажа является по большей части вода, немного вина и сидра и совсем мало пива… Мясо состоит из говядины и свинины из расчета на три раза в неделю, остальные дни пищей экипажа является рыба, немного масла, сыр, горох, овсяная мука и другие вещи. Все это рассчитано по очень скудной норме на каждого человека. Здесь нет излишества или расточительности и ничего такого, что вызывало бы дороговизну и недостаток пищевых продуктов (внутри страны), как некоторые ошибочно предполагают… Много наших кораблей возвращается из Индии, не потеряв и пяти процентов экипажа» [5]. Конечно, это не так – очень много моряков в то время умирало не от стычек с врагом или дикарями, а от цинги. Но именно главный врач Английской Ост-Индской компании Джон Вудолл (1570–1643) в то время стал выдавать морякам лимоны, что в корне изменило ситуацию (а еще раньше Васко де Гама обратил внимание на полезные свойства апельсина для лечения цинги). Научно подтвердил полезное значение лимона шотландский врач Джеймс Линд (1716–1794) в своих трудах: «Трактат о цинге» (1753), «О наиболее эффективных способах сохранения здоровья моряков» (1762).

Томас Мен проводит классификацию богатства: естественное (состоит из «естественных продуктов территории») и искусственное (состоит из искусственных продуктов труда его граждан). «Мы имеем большое количество естественного богатства: продуктов моря – рыбы, и суши – шерсти, скота, хлеба, свинца, олова, железа и многих других вещей для пищи, одежды и снаряжения; и настолько, что в случае необходимости эта страна может жить без помощи других стран. Но чтобы жить хорошо, процветать и богатеть, мы должны найти способы продавать наши избытки и таким путем снабжать и украшать себя деньгами… Аминь» [6]. В другой работе «Богатство Англии во внешней торговле» (1664) Мен подчеркивает, что богатство можно получить и грабежом, но беда в том, что это ненадежный источник: «Хотя королевство может быть обогащено дарами, полученными от других стран, или их грабежом, все же эти пути обогащения ненадежны и имеют малое значение» [7]. Главный источник богатства – торговля, причем на дальние расстояния и в основном двумя видами товара: пряностями (из Индии) или шелком (из Китая) [8].

Меркантилисты не были только политэкономами-теоретиками, они впервые ввели экономическую статистику. Одним из ее отцов стал Уильям Петти, которого все знают по цитате «Труд есть отец богатства, но земля – его мать» (примечательно, что прозвучала она на лекции в тюрьме). В своем сочинении «Политическая анатомия Ирландии» (1672) Петти педантично разбирает все статистические вопросы производства продуктов питания: «В Ирландии имеется 7,5 млн акров хорошей луговой земли, пахотной земли и пастбищ, не считая земли, занятой болотами, кустарником и т. д. Из этой земли 0,5 млн акров снабжают население зерном для хлеба и напитков (для людей и животных), коноплей, льном и рапсом; соответствующий расчет будет в дальнейшем сделан на основе числа людей, характера их питания, числа мельниц, стоимости десятины и т. д. В Ирландии имеется 184 000 семейств, которые живут в домах лишь с одной дымовой трубой или вовсе без труб… В Ирландии имеется около 100 000 лошадей, содержание которых требует 100 000 акров хороших пастбищ, 50 000 акров лугов…» [9].

Петти подробно описывает питание простых жителей Ирландии – он насчитывает свыше 180 000 семейств: «Эти люди живут в таких хижинах, какие они сами могут построить за три или четыре дня, питаются такой пищей, какую они (за исключением табака) не покупают у других, носят одежду, которая производится из шерсти, а их башмаки, называемые brogues, стоят лишь четвертую часть того, что стоит пара английских башмаков», – пишет Петти (и не догадывается, что ботинки «брогги» окажутся распространены по нашей современной моде повсеместно, а вот английские башмаки – нет). «Пищей этого народа служит молоко, свежее и кислое, густое и жидкое. Молоко в то же время является напитком, который пьют летом; зимой же напитком служит легкое пиво и вода. Однако табак, который они изредка курят в коротких трубках, а также нюхают, составляет невидимую радость в их жизни настолько, что две седьмых их расходов на пищу идут на табак. Они едят хлеб в лепешках, которого каждый из них потребляет на пенс в неделю; картофель с августа по май, а возле моря – ракушки, моллюски и устрицы; масло и яйца, протухшие вследствие хранения на болоте. Что касается мяса, то, несмотря на то, что здесь оно имеется в изобилии, они редко едят его за исключением мяса мелких животных, ибо невыгодно для такой семьи убивать быка, которого нет возможности сохранить. Так что они будут скорей есть курицу или кролика, чем кусок говядины такого же веса… Они не нуждаются в каких-либо иностранных товарах и почти не нуждаются в товарах, произведенных за пределами их деревни. Не больше одной пятой их расходов состоит из продуктов, произведенных не в их собственной семье, а такие условия и образ жизни не могут способствовать развитию торговли… Хотя торговля есть собственно обмен товаров, она, однако, вообще говоря, прокладывает путь к получению богатства и власти – этих родителей удовольствия» [10]. Заметим из этого отрывка, что рыночные обмены в этом малоразвитом крестьянском обществе начинаются только с привозного табака.

В этом статистическом процессе описания Ирландии Петти приходит к «важнейшему вопросу политической экономии, к вопросу о составлении уравнения между землей и трудом». Он предлагает экономическое измерение стоимости земли осуществлять в пищевых пайках: возьмем 2 акра земли, пустим туда теленка, он даст за год привес в 1 центнер мяса (что составит 50 дневных пайков) – это и есть годичная стоимость земли, считает Петти. Если же еще добавить труд человека, и он даст с этой земли 60 дневных пайков, этот «излишек дневных пищевых пайков» составит заработную плату человека, причем и стоимость земли, и заработная плата выражены в количестве дневных пищевых пайков. Такова натуральная, или более правильно – потребительностоимостная система измерения, отражавшая стремления того еще нерыночного общества найти более надежный инструмент измерения, чем деньги. А что может быть надежнее, чем продукты питания? В дальнейшем все политэкономы, в том числе и Адам Смит, будут пытаться измерять стоимость не в деньгах, а в труде, а сам труд – в пропитании или его средствах.

Новое направление в политэкономии XVIII века – физиократия. Физиократы в отличие от меркантилистов представляли собой научную школу. Основателем ее был Франсуа Кенэ (François Quesnay), врач-консультант короля Людовика XV и его фаворитки маркизы де Помпадур. Его первые работы по экономике относятся к 1755–1757 годам, а знаменитая «Экономическая таблица» была напечатана в Королевской типографии в 1758 году. Вокруг Кенэ сложился тесный кружок единомышленников, которые часто собирались на общие заседания и сами себя называли «экономистами», откуда и пошло в ход это название (как говорят, «с антресолей Версаля», где и собирались «экономисты»). Другой видный представитель физиократии – Жак Тюрго, его сочинение «Размышление о создании и распределении богатств» вышло в 1769–1770 годах. Тюрго был не только ученым, но и активным администратором: он занимал пост министра финансов.

Само слово «физиократия», дословно означающее «власть природы», было дано самим Кенэ, который любил использовать сочетания греческих слов. Слово удачно подчеркивало значение естественных законов и порядка (здесь ясно прослеживается влияние идей Монтескье). В основе естественного порядка лежит естественная свобода, право каждого располагать своей собственностью по своему усмотрению – физиократы были сторонниками свободы труда и невмешательства государства в дела экономики. Конкуренция объявлялась полезной для общества, а монополии и привилегии – вредными. Именно физиократам принадлежит приоритет в изобретении формулы laissez faire, laissez passer («позвольте делать, пусть все идет как идет» – принцип крайнего экономического либерализма). Богатство – основной объект экономической науки того времени – физиократы, в отличие от меркантилистов, видели в земле. Деньги объявлялись ими «бесплодным богатством, или богатством низшего сорта», поскольку они выполняют лишь функцию простого посредника в обмене. Вслед за Монтескье в деньгах они видели знак, представляющий ценность всех товаров. Считалось, что торговля не создает ничего нового, она лишь оборачивает товары, но и труд также не создает прибавочной ценности, главный же ее источник – природа. Главное богатство – это земля, ее продукты, именно она дает «чистый избыток», причем как в физическом смысле (например, брошенное в землю зерно дает пять или десять зерен), так и в стоимостном. Поэтому земледелие объявлялось основной отраслью экономики, крестьяне и фермеры – производительным классом (остальные – «бесплодны»), а земледельческий труд – основным источником общественного богатства. Поэтому сама система учений физиократов называется также «земледельческой».

Вот что пишет Кенэ в работе «Зерно» (1757): «Постоянно воспроизводимые богатства сельского хозяйства служат основой для всех других форм богатства, обеспечивают занятие всем видам профессий, способствуют расцвету торговли, благополучию населения, приводят в движение промышленность и поддерживают процветание нации… Без продукции наших земель, без доходов и затрат землевладельцев и земледельцев откуда могли бы возникнуть прибыль в торговле и заработная плата рабочих? Представление о том, что торговля имеет свое самостоятельное, отдельное от сельского хозяйства существование, является абстракцией, представляющей собою совершенно бесплодную идею» [11]. В практическом плане идеи физиократов проводил Тюрго – его деятельность способствовала снижению налогового бремени для сельского хозяйства, стимулированию развития фермерского хозяйства и проведению мер для организации свободного рынка продовольствия.

Итак, физиократы объявили природу основным источником чистого прибавочного продукта, а продукты питания – основным богатством, что впоследствии дало основания называть их «романтиками земледелия». Но школа физиократов существовала крайне недолго, не более 40 лет. За ней наступил черед классической английской политической экономии. Но все же первая кафедра политической экономии была открыта не в Англии (где Смит был профессором нравственной философии, курса, включающего раздел политической экономии), а в Неаполе в 1753 году. Новая кафедра называлась кафедрой торговли и механики, ее профессором был Антонио Дженовези. Посмотрим, что он пишет о питании в работе «Лекции о гражданской экономии» (1768), глава 7 «О пропитании».

Дженовези считает, что сначала люди в невежестве жили промыслами – охотой или рыболовством; мясо диких животных и рыба, собранные травы служили им пищей. Потом «у них стала развиваться хитрость», они начали приручать животных; их потребности существенным образом расширились. Но все эти племена и орды кочевников были крайне немногочисленны. Только земледелие дает пищу, соответствующую природе человека. Хлеб становится основой жизни, что дает возможность прокормить большее число людей. Земледелие способствует и созданию общества – люди «совместно и радостно» обрабатывают землю; так постепенно возникает гражданская власть. Основные культуры земледелия, предназначенные для питания, – пшеница в Европе, рис на Востоке, кукуруза в Америке. Но кукуруза, как замечает Дженовези, «ослабляет тело» и «способствует развитию слабоумия» [12]. Кроме зерна, вторая базовая пищевая культура в Европе – оливковое масло, без него нет развитого народа (у московитов ввиду лютых холодов его заменяет рыбий жир, но он значительно уступает по вкусовым качествам маслу, – уверен Дженовезе). Третья базовая культура питания – вино, но оно ненадежный источник богатства, поскольку там, где его нет, производят пиво, пишет Дженовези. Второстепенные источники питания – фрукты, овощи, зелень, шафран (его Дженовези почему-то выделяет особо).

Продукты питания имеют абсолютную и относительную пользу: первая связана с удовлетворением насущных потребностей; вторая – с внешней торговлей (продавать избыток). Абсолютная польза гораздо более значительна, чем относительная. Главная экономическая проблема сельского хозяйства – это феодальная собственность, когда земля не принадлежит труженикам, а потому они не хотят трудиться. Надо исправлять эту «фатальную ошибку», считает Дженовези (и в этом он схож с физиократами). Дженовези задает вопрос: надо ли стремиться к продовольственной независимости? В отличие от меркантилистов, он отвечает на этот вопрос отрицательно. Наоборот, считает он, надо пользоваться плодами культуры других стран; нет ничего плохого в импорте того, что не производится в вашей стране (или производить это дорого), и в экспорте того, чего у вас в избытке. Но в целом, заключает Дженовези, нет таких стран и народов, «если они наделены разумом и трудолюбием», которых не могли бы прокормить море или земля [13].

Свобода торговли должна прежде всего означать свободную торговлю продовольствием. Дженовези задается вопросом: почему в стране, где полно пригодной для обработки земли, случается голод (а век абсолютизма во Франции, например, это век голода). Голод возможен, если вдруг случается неурожай; или наоборот – хороший урожай, но плоха экономика снабжения продовольствием. Если собрано много зерна, то цены на него падают (а вывезти его невозможно). Значит, в следующем году у земледельцев нет никакого стимула расширять производство. Поэтому для преодоления голода необходима свобода торговли продовольствием. Основной стимул производителя – заработать свою прибыль. Следует устроить экономику так, чтобы каждый мог производить, запасать, хранить, продавать зерно по своему усмотрению, и тогда голода не будет. Например, Англия пошла по пути свободы хлебной торговли – и голода там нет; Франция и Италия стараются запретить вывоз зерна, и именно поэтому голод там частый гость, считает Дженовези. Итак, свобода торговли продовольствием – основа бесперебойного обеспечения им населения. Любые ограничительные меры лишь способствуют сокращению производства, а значит, и голоду.

А вот как смотрела на политическую экономию питания классическая английская школа. Самая знаменитая цитата из работы Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776) связана именно с питанием. Она звучит так: «Не от благожелательности мясника, пивовара и булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов. Мы обращаемся не к их гуманности, а к их эгоизму, и никогда не говорим о наших нуждах, а об их выгодах» [14]. Такой всеобщий эгоизм (тогда в это слово еще не вкладывали отрицательной моральной оценки) участвует в создании гармонии в обществе. Это разумный эгоизм, он сочетается с чувством бережливости: каждый стремится к увеличению своего благосостояния, а наилучший путь к этому – вложить деньги в капитал. Всякий бережливый человек у Смита объявляется благодетелем общества, точно в духе протестантской этики. Им движет как стремление к заработку, так и чувство симпатии, о которой Смит говорил в своей ранней работе «О теории нравственных чувств» (1759).

Достаточно, полагает Смит, создать такие условия, чтобы булочник, мясник и пивовар (baker, butcher and brewer) могли свободно своим трудом зарабатывать свой шиллинг, и тогда в стремлении к своей прибыли они будут попутно удовлетворять общественную потребность в питании. Поэтому государству нет необходимости «руководить трудом частных лиц» или заботиться о питании населения. Рынок сам по себе, быстрее и лучше, удовлетворяет потребность людей в пище. Кстати, правильность этого положения Смита теперь уже проверена практикой более чем двух столетий: везде, где государство стремилось взять на себя функцию обеспечения продовольствием с помощью системы распределения, а не рынка, формировалась экономика дефицита и наблюдался постоянный недостаток качественного питания. Однако это не означает, что рынок продовольствия работает совершенно без проблем. Для его бесперебойного функционирования необходимы эффективные институты, поддерживаемые государством: институт частной собственности, институт права, налоговый институт и т. д. Но все же вернемся в XVIII век и рассмотрим его понимание экономики питания.

Если меркантилисты видели основу богатства во внешней торговле, а физиократы – в земледелии, то представители английской классической политической экономии в то же самое время увидели другой вектор развития – промышленный. Адам Смит считал, что источник прибавочной стоимости – труд. «Чистый избыток» дает не торговля (по принципу «дешевле купил, дороже продал»), не сельское хозяйство и сила природы (по принципу «посеял один мешок зерна, собрал пять мешков»), а разделение труда в обществе. Специализация и профессионализация труда обеспечивают эффективность всей экономики. Смит видел на примере быстро развивающихся мануфактур в Англии, что производительность труда в них в сотни раз выше, чем у индивидуальных ремесленников, только благодаря дифференциации труда, и естественно, что он переносил эту схему на общество, выделяя общественное разделение труда. Например, рост богатства после открытия Америки в Европе он объясняет не увеличением добычи золота (поскольку его просто стало больше и цена на него упала), а новым разделением труда между колониями и метрополиями и развитием торговли (в том числе и продовольствием).

Богатство народов не столько в деньгах или природных условиях (земли и моря), а в обычных товарах, предметах потребления, производимых общественным трудом. Нация тем богаче, чем больше создает предметов потребления в расчете на одного жителя, считал Смит. Численность населения зависит от того, сколько людей страна может прокормить. В первобытном обществе девяносто девять сотых общественного труда уходит на то, чтобы обеспечить людей пищей. Но когда появляется обработка земли, труд одной семьи может снабжать пищей две семьи, поэтому половина тружеников получает возможность заниматься не добыванием пищи, а другим трудом. Так возникает разделение труда и обмен, считает Смит. Кроме того, стремление к пище ограничивается у каждого человека «небольшой вместимостью человеческого желудка», то есть потребность в пище ограниченна, а другие потребности – нет. Поэтому, заключает Смит, излишек пищи, которым благодаря улучшению земли могут располагать многие люди сверх того, что они сами способны потребить, представляет причину спроса на все другие продукты (одежду, жилище, утварь, драгоценности). «Пищевые продукты не только составляют главную часть мирового богатства, их изобилие создает главную часть стоимости многих других видов богатства» [15].

Далее следует рассуждение Смита о сравнении стоимости мяса и хлеба. Он считает, что земля «умеренного плодородия», засеваемая зерном, производит значительно большее количество пищи, чем самое лучшее пастбище того же размера. Исключение составляют случаи, когда в стране много незанятых земель, как было в Горной Шотландии до объединения с Англией, где мясо было столь же дешево, как и хлеб из овсяной муки, или в Буэнос-Айресе и Ла-Плате того времени, где мысо было дешевле хлеба (бык стоит немногим больше, чем заботы по его поимке).

Но как только земледелие распространяется на большую часть страны, цена мяса становится выше хлеба. Таким образом, рента и прибыль с земель, занятых производством зерна, определяет прибыль и со всех других участков земли. Другими словами, рента и прибыль от земледелия являются своеобразным критерием низшей нормы прибыли, в сравнении с которым оцениваются и все другие виды бизнеса (в ХХ веке у Дж. М. Кейнса таким критерием оказывается ставка банковского процента: бизнес должен приносить прибыль как минимум выше ставки банковского процента).

Обращает внимание Смит и на колониальные товары – сахар и табак, производимые в Вест-Индии, которые потому и экспортируются, что цена их значительно выше цены хлеба (причем Смит не упоминает источник прибыли на тех плантациях – рабский труд). Кроме того, он сравнивает производительность пшеницы и картофеля – последний хоть и содержит больше воды, но его продуктивность в три раза выше, чем пшеницы. Он предвидит, что когда-нибудь картофель станет в Европе «обычной и излюбленной пищей населения» (особенно рабочих классов). Смит забавно доказывает полезность картофеля: самые «несчастные женщины, которые живут проституцией» в Лондоне, однако и «самые красивые в британских владениях», в большинстве своем происходят из низших слоев Ирландии, которые питаются в основном картофелем. Какое же еще доказательство требуется, чтобы понять полезность и питательность этого корнеплода?

Как видите, у Смита рассуждений о сельском хозяйстве и продовольствии ничуть не меньше, чем у физиократов. Но в чем тогда разница между ними? В «Исследовании о природе и причинах богатства народов», в книге 4 «О системах политической экономии» (гл. 9), Смит обращается к анализу идей физиократов. Он пишет: «Главная ошибка этой теории состоит, как кажется, в изображении класса ремесленников, мануфактуристов и купцов как совершенно бесплодного и непроизводительного» [16]. Дело в том, что именно промышленность создает орудия и механизмы для сельского хозяйства, и чем выше развито промышленное производство, тем эффективнее сельское хозяйство. Так же и торговля – за счет разделения труда увеличивает общую эффективность хозяйства. Тем не менее, Смит во многом согласен с физиократами – прежде всего в том, что богатство народов в предметах потребления, в благосостоянии людей, а не в золоте. Вот как он оценивает систему физиократов: «Изображая труд, затрачиваемый в земледелии, как единственный производительный труд, она отстаивает, пожалуй, слишком узкие и ограниченные взгляды, но поскольку она признает богатство народов состоящим не в непригодных для потребления деньгах, а в предметах потребления, ежегодно воспроизводимых трудом общества, поскольку она признает полную свободу единственным действительным средством для обеспечения возможно больших размеров этого ежегодного воспроизводства, постольку ее учение, надо думать, во всех отношениях столь же истинно, сколь благородно и либерально» [17].

Итак, подведем предварительный итог анализа политэкономии питания Смита. Питание – первая потребность людей, поэтому еда – главное богатство народов (а не золото, как считали меркантилисты); излишек производства пищи открывает возможности для развития других отраслей хозяйства; рыночная система снабжения продовольствием, основанная на принципе free trade, свободной торговли, – самая эффективная, надо только дать возможность людям свободно зарабатывать на этом виде деятельности; государству нет необходимости «управлять трудом частных лиц» или проводить протекционистскую политику; промышленность нужна также и сельскому хозяйству, поскольку она обеспечивает его «орудиями и механизмами», что во много раз повышает эффективность экономики; разделение труда – главный источник прибавочного продукта.

Второй заметной фигурой английской политэкономии стал Давид Рикардо – именно в его изложении и толковании мы знаем главные политэкономические тезисы. Только у Рикардо теория стоимости приобретает тот вид, в котором она привычна и понятна современным экономистам, он отбрасывает неясные рассуждения Смита о «купленном труде» и выводит стоимость из средних (отраслевых) затрат труда. Рикардо продвинулся вперед в оценке стоимости годового продукта труда, указав, что в стоимость входят и доход (рабочих и предпринимателей), и стоимость потребленных средств производства, предложив знаменитую формулу стоимости Рикардо c + v + m (получившую известность благодаря «Капиталу» Маркса) – у Смита стоимость всегда составляла чей-либо доход. В теории ренты Рикардо окончательно разрушает иллюзии физиократов, продолженные в определенном смысле и Смитом, касающиеся земли как источника возрастания стоимости. Он показал, что природные силы играют одинаковую роль как в земледелии, так и в промышленности, а дифференциальная рента возникает только вследствие ограниченности земли и монопольного права собственности на землю, класс землевладельцев лишь узурпирует это право.

Для Рикардо политэкономия – это, прежде всего, теория распределения, а не обмена (как у меркантилистов) или производства (разделения труда, как у Смита). В письме к Мальтусу Рикардо указывал: «Вы думаете, что политическая экономия является исследованием природы и причин богатства; я думаю, ее скорее следует называть исследованием относительно законов, определяющих разделение продукта производства между классами, участвующими в его создании» [18]. И вот как эти отношения распределения выражаются в политэкономии питания: продукты питания имеют естественную тенденцию дорожать из-за постепенного истощения природных ресурсов (ограниченности земель, их монопольного присвоения землевладельцами, перехода от обработки лучших земель к обработке худших, на которых и формируется минимальная цена продовольствия) – такой «островной» менталитет был присущ не только Рикардо, но и другим английским политэкономам. При этом продукты промышленности, наоборот, дешевеют, поэтому «ножницы цен» всегда в пользу землевладельцев. А это ставит задачу справедливого распределения и стимулирования не сельского, а промышленного производства. Для того, чтобы ослабить влияние растущих цен на продовольствие, надо увеличить конкуренцию в этой сфере, а для этого отменить все законы, препятствующие импорту продовольствия. Так Рикардо выстраивал теоретическую базу фритрейдерства, свободы торговли зерном.

Для Рикардо заработная плата естественным образом связана с ценой продуктов питания (рабочий не может получать меньше, чем необходимо для его пропитания и его семьи); а поскольку дорожают продукты питания, увеличивается и средняя заработная плата, а значит – снижается относительно заработной платы доля средней прибыли в цене товара (ведь предприниматель не может увеличивать цены в условиях свободной конкуренции). Поэтому для сохранения экономического роста необходимо всячески способствовать стабилизации цен на продукты питания, следовательно – увеличивать импорт продовольствия, пишет Рикардо в работе «О покровительстве земледелию» (1822). Для Рикардо показателен пример Голландии, где своего зерна не производят, а только импортируют, но цены, даже в период войн, остаются стабильными.

Такие теоретические воззрения были обусловлены ситуацией в Англии после наполеоновских войн: в 1815 году лендлорды провели через парламент так называемые «хлебные законы» об обложении дешевого импортного хлеба двойной пошлиной. Рикардо, в противовес Мальтусу, считает, что монополия на землю позволяет держать высокие цены на продовольствие, а значит, противоречит интересам всех потребителей, всего общества. Поэтому Рикардо говорит в парламенте: «Для кого мы издаем законы: для людей или бревен и камней?» (речь 6 марта 1823 года). Во многих своих рассуждениях Рикардо ошибался, например, в положении, которое потом назвали Iron law of wage («железным законом заработной платы»). Суть его в том, что существует естественный минимум заработной платы, зависящий главным образом от стоимости пропитания работника. Но если заработная плата увеличивается, например, вследствие роста цен на продукты питания, то это ведет к росту народонаселения (увеличивается рождаемость); следовательно, через определенный промежуток времени увеличивается предложение рабочей силы (дети рабочих вырастают и предлагают на рынке свои услуги); значит, увеличивается, благодаря росту рабочего населения, и конкуренция среди рабочих; в свою очередь, конкуренция на рынке труда понижает стоимость заработной платы; цикл замыкается и повторяется вновь. Теперь мы знаем, что происходит в точности обратное: рост заработной платы и повышение благосостояния рабочих классов не увеличивает, а уменьшает рождаемость; а доля затрат в заработной плате рабочих на питание уменьшается, но при этом заработная плата не падает, а растет.

Рикардо выступает против «законов о бедных», то есть, по сути дела, против социальной помощи, поскольку любое увеличение благосостояния бедных ведет к росту народонаселения, а это, в свою очередь, к еще большему обнищанию. Налоги на бедных отнимают часть дохода у трудолюбивых рабочих и часть прибыли у предпринимателей, которая могла быть направлена на расширение производства. Это мешает обществу развиваться, и «всякий друг бедных» должен «желать отмены законов о бедных».

Очень интересно сравнить идеи Рикардо и современную ситуацию в Евросоюзе и Великобритании. Ведь во многом Brexit был спровоцирован нежеланием британцев подчиниться общим законам Евросоюза в отношении сельского хозяйства и рыболовства. Как и лендлорды в 1815 году, граждане Великобритании в 2016 году предпочли протекционизм в отношении своего сельского хозяйства и рыболовства свободному рынку и конкуренции. Однако и сам Евросоюз отнюдь не поддерживает свободный рынок в области сельского хозяйства; треть годового бюджета Евросоюз тратит на поддержку своего аграрного сектора (что исключает возможность присутствия развивающихся стран на рынке продуктов питания ЕС).

Что нового приносит марксистская политэкономия в области исследования питания? Удивительно, но в области теории – очень мало. Это не опубликованный при жизни Маркса третий том «Капитала», в котором содержатся рассуждения о ренте [19] да еще несколько статей Ф. Энгельса о водке и американских продуктах. Но, что еще более удивительно, именно эти марксистские политэкономические идеи о сельском хозяйстве и продуктах питания стали руководством для социальных преобразований почти в половине мира начала ХХ столетия. Поэтому есть смысл разобраться в них теперь подробнее.

Карл Маркс утверждает, что современные ему общество и экономика – капиталистические. Там нет трех сословий, как при феодализме – крестьяне, аристократы, духовенство. Теперь господствуют классы – социальные группы людей, разделенные по экономическому признаку. Значит, существует всего два класса: бедные и богатые, рабочие и буржуазия [20], а между ними – различные малозначимые социальные прослойки вроде интеллигенции. Все крестьянство – это уходящее сословие, превращающееся в сельский пролетариат, наемных работников. Труд рабочих – единственный источник стоимости, создающий прибавочную стоимость, за счет которой живут и капиталист, и земельный собственник. Капиталист живет за счет эксплуатации живого труда, то есть труда наемных работников. За счет чего получает ренту землевладелец? Не только за счет эксплуатации. Существует абсолютная рента – монопольное право на землю как ограниченный ресурс (землю нельзя произвести, как другие средства производства, она необычный товар, Карл Поланьи потом назовет ее «фиктивным товаром»).

В силу ограниченности земли, повторяет Маркс вслед за Рикардо, возникает дифференциальная (относительная) рента. Если для худших, наименее плодородных или наиболее удаленных земель существует все-таки какая-то рента (то есть такая земля дает доход), то для более плодородных участков будет более высокая рента. Значит, дифференциальная рента – разница в ренте между худшими и лучшими участками земли. Здесь еще нет ничего нового по сравнению с Рикардо, но Маркс говорит о так называемой дифференциальной ренте второго рода – когда дополнительный доход получается вследствие вложенного в землю капитала (мелиорация; новые техника и технология). Он правильно подметил, что сельское хозяйство постепенно захватывается капиталистической (а не только рыночной) экономикой. Сельский капитализм основан на новой технике, технологиях, новой агрикультуре. Неслучайно потом Энгельс скажет о немецкой картофельной водке: «В прошлом столетии в Германии перегонялось лишь небольшое количество водки, да и то лишь из зерна. Но поворотным пунктом для винокурения было открытие, что водку можно выгодно производить не только из зерна, но также и из картофеля. Пьянство, которое раньше обходилось в три-четыре раза дороже, теперь стало повседневно доступным даже самым неимущим людям, с тех пор как за пятнадцать зильбергрошей каждый получил возможность быть всю неделю в стельку пьяным… Единственной отраслью промышленности, которая привела к еще более опустошительным прямым результатам, – да и то не против собственного, а против чужого народа, – было англо-индийское производство опиума для отравления Китая… Прусский спирт простирается несравненно дальше, чем рука германского имперского правительства…» [21]. Действительно, это типичный пример капитализма в производстве продуктов питания; он основан на инновации: новый американский продукт, картофель, используется для производства спирта (до сих пор распространен в Дании и Швеции под скромным названием Aqvavit); капиталистический принцип производства – «дешевая цена – большой оборот» (то есть прибыль получается при массовом производстве) и абсолютная индифферентность к социальным последствиям потребления.

Но какой выход предлагает марксистская политэкономия? Энгельс пишет в 1881 году в газете The Labour Standards (London): «Ну, а к чему все это ведет? Это ведет и должно привести к тому, что нам придется национализировать землю и обрабатывать ее кооперативными товариществами под контролем народа. Тогда, и только тогда, и для земледельцев и для нации снова станет выгодно обрабатывать землю, каковы бы ни были цены на американское или иное зерно и мясо. Если же тем временем лендлорды в самом деле переселятся в Америку, а они, по-видимому, уже наполовину склонны это сделать, то мы пожелаем им счастливого пути» [22]. С точки зрения марксистов, мелкая частная собственность на землю рождает капитализм, поэтому надо национализировать землю, а работать будут кооперативы. Именно эту теорию и претворяли в жизнь сначала Ленин, а потом с удвоенной силой Сталин и с утроенной – Мао. Что из этого вышло, мы все хорошо знаем. И в России, и в Китае массовая коллективизация в сельском хозяйстве привела к катастрофам – голоду и огромным человеческим жертвам.

А там, где социализм строился при сохранении мелкого крестьянского хозяйства (в Югославии или Польше), продукты питания все же оставались в достаточном количестве. Но были страны, где кооперативное сельское хозяйство принесло удивительные плоды – это скандинавские страны с их «социализмом». В Финляндии, например, весьма успешно работает кооператив молочных хозяйств Valio. Да и в целом Финляндия показывает нам на примере собственности на лес, что частная собственность может вовсе не означать отчуждения всех от этой собственности (лес находится преимущественно в частных руках, но любой может там находиться).

Итак, завершая обзор политической экономии питания, надо отметить, что хотя сама политическая экономия в конце XIX столетия уступила свое место науке «экономика» (economics), однако она создала теоретическую и методологическую основу, на которой сегодня развиваются многочисленные отраслевые экономики питания (экономика производства зерна; экономика молочного и мясного хозяйства; экономика плодоовощного производства и многие другие). Что стоит отметить из теоретических достижений политэкономии питания? Это выделение базовых культур питания и потребностей людей в пище как основной потребности; исчисление национального богатства («богатства народов») в предметах потребления и, прежде всего, в пище; формирование статистики питания; определение частной собственности на землю и рыночного хозяйствования как основных условий эффективного обеспечения населения продовольствием; создание теории абсолютной и дифференциальной ренты; анализ капиталистического развития сельского хозяйства.