— Как зовут? — спрашивает медсестра, когда меня перемещают с носилок на кровать и я открываю глаза. Темные мушки перед глазами сменяются мятного цвета стенами и дневным светом, бьющим в окно. — Ау! Барышня, слышишь меня?!

— Таисия, — выдыхаю.

— Отлично! Давай ложись, аккуратно! Тут трубки всякие из живота у тебя торчат, не трогай, поняла? И катетер вон. Осторожно. Всё, лежи, отдыхай. Врач позже зайдет. Отходи от наркоза пока. Воду много не пей. Но вот стакан на тумбочке. Дотянешься?

— Дотянусь, — киваю.

— Всё, я ушла тогда. Отдыхай. Всё позади.

Остаюсь одна. В отдельной палате. Очевидно, в платной, потому как соседок нет, а палата утопает в цветах. Их аромат кружит голову и меня слегка мутит, но в целом я бодра и мне даже не больно. Откидываю простынь, которой меня накрыли, вздрагиваю — из пупка торчит трубка, всё в йоде, слева у паха швы. Меня мутит от вида. Снова накрываюсь до груди и закусив губы, смотрю на цветы.

Тот, кто их дарил мне, очевидно желал мне здоровья и хотел сделать приятное. Но я вдыхаю тягучий сложный густой аромат роз и он, словно как флёрдоранж траура окутывает меня тоской и печалью. Вспоминаю как здесь оказалась и по какой причине и мне становится плохо. Слёзы катятся по лицу, и я остервенело стираю их, всхлипывая.

— Кто-нибудь! — кричу хрипло в закрытую дверь. — Я хочу все знать. Как прошла операция, что там было…

Мне никто ничего не скажет, думаю.

Но дверь на удивление распахивается и на пороге появляется любимое лицо.

Мой родной человек! Моё золото!

— Боже, как хорошо, что всё позади! — выдыхает гостья и бросается ко мне. — Мамочка!

Злата целует меня в щеку, а я мажу сухими губами по её руке.

— Врач сказал, что ещё бы пара часов, и всё могло бы закончиться печально! Мы вовремя обратились к врачу! Мама! Я чуть не умерла от нервов!

— Ой! — выдыхаю. — Вот так случилось! Я сама в ужасе…

— Ага! — Злата всхлипывает и говорит мне подробности, которые я так хотела услышать: — Трубу пришлось удалить, её разорвало. И это кровотечение… Врач очень злой был, что ты с такой болью так долго тянула!

— Кто ж знал! — выдыхаю растерянно.

От новостей бросает в холодный пот.

— Папке тоже плохо стало, как услышал! Сознание потерял, представляешь?

— Ну… бывает. Не хочу о нем говорить, прости, доченька.

— Понимаю. Но это горе общее! Это же ваш общий ребенок мог быть, мам! Папе очень плохо. Лежит на втором этаже. Анализы взяли, он как побелел! Да и хорошо, пусть проверится, а то на море, когда были, он тоже белый как мел ходил. Что-то у него болело вечно…

— Совесть может, — хмыкаю. Отпускаю ее руку и тянусь за стаканом с водой. Злата тут же помогает мне и подносит ко рту воду. Делаю несколько жадных глотков. Много нельзя пить, могу вызвать у себя рвоту, но я впервые так хорошо себя чувствую после наркоза. Поэтому…

Допиваю воду и откидываюсь на подушку. Снова сжимаю ее ладонь. Слушаю с улыбкой, как она рассказывает о своих делах. О предстоящем съезде блогеров в Сочи и мне становится любопытно — поедет ли туда Жора. Ведь это уже через три дня.

Не успеваю додумать о нем, как в дверь стучат и его лицо появляется в проходе.

— Поправляйся, ма! Завтра зайду! — торопливо прощается Злата и сощурившись, бросает на него строгий взгляд. — До встречи, Жорик!

Дочь выпархивает из палаты, а Георгий, закрыв за собой дверь буквально бежит ко мне. Садится рядом на стул и сжимает меня в объятиях. Смотрит в глаза, убирает прядь волос с лица, целует тыльную сторону ладони.

— Брось! Не надо! — выдыхаю смущенно.

Мне стыдно. Хотя нет ни в чём моей вины… И всё же… горю от стеснения и стыда.

— Спасибо за всё, Георгий! И за наркоз, и за поддержку, и за палату, и за цветы! Они прекрасны! — благодарю его, отнимаю руку, заглядывая в его лицо. Он как котёнок утыкается в мои пальцы, удерживая их. Его губы трогает лёгкая улыбка.

— За всё принимаю твою благодарность, кроме этих цветов. Эти розы не моя заслуга, — хмыкает, поджимая губы. — Разве что эти ромашки полевые, — кивает на скромный букетик на тумбочке у изголовья кровати.

Смотрю на ромашки — они прекрасны. Окидываю взглядом все остальные вазы — их целых пять штук, и в каждой из них красные розы. Тяжёлые. Тёмные. Давящие.

— Слава богу, что это не ты! Они как похоронные! Траурные! Видеть их не могу! — выдыхаю на полном серьёзе. И Жора улыбается шире.

— Мне их убрать?

— Если можно?! Буду очень признательна! Правда! Слышишь?

— Слышу! — поднимается и делает то, о чём я прошу. Когда последний букет исчезает за дверями в коридоре, он подходит к окну и открывает створку. Теплый ветер врывается в палату, и я облегчённо вдыхаю полной грудью.

— Три дня и на выписку. — Потирает он ладони. — Всё обошлось. Теперь всё точно будет только супер!

— Так быстро на выписку?

— Да, — пожимает плечами. Скользит взглядом по моим ногам, которые обтягивает тонкая простынь. Поджимаю губы, стесняясь катетера, но он врач, и ему все равно на эти детали.

— Послезавтра трубку уберут, и ранка сама затянется. А швы рассосутся тоже сами. Через неделю уже загорать можно! И никаких ограничений. Разве что тяжелое не поднимать и не волноваться.

— С этим я как-нибудь справлюсь, — киваю с улыбкой. Мне на удивление …нормально. Никаких отходосов, как говорится, нет.

— Отлично! Тая! — выдыхает он и снова идет ко мне. Берет за руку. — Я так переживал дико! У меня вон, пару десятков седых волос добавилось!

— Прости!

— Это ты меня прости!

— Да за что?

— Не знаю, — пожимает плечами. — За всё. Не уследил. Врач же, мог бы как-то предвидеть!

Смеюсь в голос. Он не знает за что себя пожурить. Такой несчастный с виду.

— Ты же не экстрасенс! Откуда тебе было знать? Успокойся! — тяну руку, подзывая его к себе. Он поправляет под моей головой подушку, а я трогаю его волосы. Глажу его по голове, и он покорно подставляется под мои ласки. Сам же ведет подушечками пальцев по лицу, трогает мои губы, а потом тянется с поцелуем.

— Жора! — выдыхаю, уворачиваясь.

Он с пониманием кивает, поджимая губы. Целует ладонь и снова поправляет на мне простынку.

— Отдохни. Я рядом побуду.

Киваю, с улыбкой, прикрывая глаза. На меня и вправду наваливается слабость. И не замечаю, как проваливаюсь в сон.

За час до этого…

— Обследуем еще раз более детально, — произносит врач, тряся перед лицом анализами. — И рентген нужно, и МРТ. И на онкомаркеры сдать, на всякий случай.

— Думаете, это оно?

— Не исключаю. Судя по описанной проблеме, все нужно исключить.

— Ясно, — Пётр выдохнул, поджав губы. Посмотрел на Марьяну, которая округлила глаза и вытаращилась. — Хорошо. Заплачу любые деньги, только спасите меня. Точнее опровергните мои сомнения и страхи.

— Постараемся! — главный врач жмет ему руку, а Пётр, снова белее снега. Тянет Марьянку на себя и вдыхает аромат её приторно сладких духов, которые приятно кружат его голову.

— Это что значит? — смотрит она на него испуганно. — У тебя может быть рак?

— Все может быть, не исключают.

Они остаются одни в его платной палате.

— Но еще проверят. Одна из версий. Самая экстремальная. Ну иди сюда, я соскучился! — он ведет ладонью по её бедру, а потом соскальзывает на ягодицу и сжимает её. Рычит, утыкаясь носом в её шею.

— Знаешь, что, — она упирается ладонями в его грудь. — Мне эти нервы не нужны! У меня отец от рака умер! Я видела, как мучается моя мать, я помню, как он медленно и неумолимо угасал. А мы все страдали. И повторений я не хочу!

— Что ты несёшь, Мари? Я здоров! Это просто маленькие подозрения, на основе моих жалоб!

— Не несу! У тебя возраст! Ты не молод, как тот же Георгий, к примеру!

— А про него вообще молчи, поняла?! Этот любитель старины решил залезть на мою жену!

— Почти бывшую! И какое тебе дело?!

— Нет дела! Просто… противно! Дешёвка!

— А не ревнуешь ли ты часом?! — завизжала, резко одернув руку. — И вообще: как вылечишься, так и звони! Я не бросаю тебя, но беру паузу. На носу блогерский слет, мне нужно быть в форме, а не нервничать и не гнусить по твоей судьбе. И знаешь еще что? Если все подтвердится, я не буду сидеть у твоей кровати! Пусть гусыня твоя тупая сидит! Она обязана! Ты с ней двадцать лет провел! А со мной только год! Прости! Я позвоню тебе позже!

Марьяна выдирается из его хватки и несется на выход, стуча каблуками.

Пётр сел на кровать. Сбежала! Стерва! Бросила, как только запахло жареным. И ему вдруг так тошно и страшно сделалось, когда на мгновение представил, как умирает в одиночестве без горячего супа жены и её заботы.

Ну уж нет!

Вот старый дурак!

Жена всегда рядом, как собака у ног, а с молодухой и так гулять можно.

— Ну Мари! — прошептал, качая головой. — Ну, стерва! Из вредности выживу, сучка! А жену бы к ноге прибрать… Пригодится!