Лара.

Несмело вхожу внутрь.

Никого нет.

Номер состоит из одной большой, но шикарно обставленной комнаты, из которой есть выход на балкон и ещё одна дверь, из-за которой слышится шум воды и приглушённые звуки высокого женского голоса.

На широкой двуспальной кровати всё перевёрнуто: простынь сбита к изголовью, подушки на полу, а на самом краю фривольно болтается кружевной бюстгальтер.

Одежда, видимо в спешке снятая, разбросана по всему номеру.

На низком столике бокалы с недопитым вином, один из которых с отпечатком красной помады.

И перед моими глазами с жестокой отчётливостью всплывает картинка с вечеринки, где у Андрея на щеке такой же след.

Метка.

Клеймо.

Она ещё тогда обозначила свои намерения, а я, дура, позволяла себя обманывать!

Он с ней.

Конечно, он с ней!

А ты чего ожидала, Лара? Что он снял номер в гостинице, чтобы спокойно поработать над документами?

Но… Да!

Внутри меня теплилась какая-то глупая, наивная надежда, что мои догадки не оправдаются.

Меня будто поднимают высоко над землёй, а затем отпускают, чтобы я шмякнулась и разбилась в лепёшку.

Больно. Очень больно.

Ещё пару минут назад у нас было всё: общие воспоминания, планы, любовь, секс. Мы были счастливы. Я любила, была любима. И я даже не предполагала, что кто-то третий может забраться в нашу постель.

Шум воды стихает, голоса становятся более чёткими.

Действуя на каких-то инстинктах, я ныряю в узкий шкаф-купе на входе и задвигаю за собой дверь, оставляя лишь узкую щель.

— Говорила же, останется след, — появляется в поле моего зрения Нелли.

Она полностью обнажена, но чувствует себя комфортно и уверенно под голодным взглядом Андрея.

У неё красивое тело, подтянутое. Грудь высокая и стоячая, возможно, подправленная у хирурга, но от этого не менее красивая. Задница сердечком, а на ней красный отпечаток большой мужской ладони — доказательство страстной любви. Ноги стройные и длинные. Узкая талия и крупная родинка над пупком.

— Я хочу сделать тебе ещё парочку следов, — Андрей, тоже голый, сметает своим телом Нелли и накручивает её светлые волосы на кулак.

Натягивая, поднимает её голову и жадно впивается в губы.

Всё это так знакомо мне…

Я знаю все его привычки в сексе, все его слабости и фетиши. Знаю, как и от чего он кончает. Знаю, как дышит и как стонет. Как целует.

Мы вместе учились новому. Изучали тела друг друга, чтобы получать максимальное удовольствие.

И как же больно от того, что теперь он делит это с другой женщиной!

Прикусываю костяшку большого пальца, чтобы не расплакаться.

Всё. Теперь уже точно всё.

Откатить не получится, и вряд ли я когда-нибудь смогу забыть увиденное.

Тесное, почти лишённое кислорода пространство шкафа кажется мне клеткой, из которой нет выхода.

Задыхаюсь.

— Андрюш, ты точно не можешь остаться на ночь? — капризно дует губы Нелли.

— Ты же знаешь, что нет, — он толкает её на постель, ложится рядом.

— Твоя клуша всё равно спит.

— Она узнает, если я не приеду ночевать.

— Скажешь, что вырубился на работе.

— Не будем пока рисковать, — он рисует пальцами по её крутым бёдрам и преданно смотрит в глаза.

Как пёс.

Кобелина!

— Достало!

— Нужно подождать.

— Мне надоело ждать. Я устала ждать. Мне кажется, ты меня совсем не любишь.

— Люблю. Только тебя. Лишь тебя. И всегда любил, ты же знаешь.

Нелли рывком ложится на спину, смотрит слепо в потолок.

— Нелли, не дуйся. Мне нужно ещё немного времени.

— Сколько?

— Может, месяц. Всё нужно делать очень осторожно, Лара не дура.

— Самая настоящая дура. Я не хочу ждать месяц.

— Нелли, — его губы прокладывают дорожку от её плеча к острому углу челюсти. — У нас всё будет. Всё. Но нужно проявить терпение. Контракт с Лесневским — это гарантия нашего безбедного будущего. Обещаю тебе, сладкая, всё будет. Ты мне веришь?

Сладкая…

Моё сердце рвётся в лохмотья.

Я будто умираю там, внутри себя.

Зубы мелко отстукивают. В глазах горячо и влажно. А с дрожащего подбородка капают крупные слёзы.

Он облизывает там другую, пока я сижу в шкафу без трусов!

— Верю. Но моё терпение не безгранично, — Нелли встаёт, тянется к столику и хватает пачку сигарет. — Пойду покурю. Идёшь?

— Да. Накинь халат.

— А что? Не хочешь, чтобы на меня кто-то смотрел?

— Я не хочу делить тебя ни с кем, — подойдя вплотную, шепчет Андрей ей в губы. — Ты только моя. Моя сладкая девочка… Давай быстрей, у меня в планах затрахать тебя до полуобморока.

— О, мой тигр, — хрипло рычит Нелли, щелкая зубами у его лица.

Меня подташнивает…

Они уходят на балкон, закрывая за собой дверь.

Что делать?

Ворваться туда, вцепиться потаскухе в волосы? Кричать? Бить посуду? Угрожать?

И что?

Какой в этом смысл?!

Как бы мне ни хотелось оттаскать Нелли за патлы, этим я только унижу себя. Нужно придумать что-то более изобретательное. Что-то, что никак не входит в планы этой сладкой парочки.

Тихо выползаю из шкафа и покидаю номер, бросив напоследок взгляд на смятую постель.

Мой муж затрахает на ней сегодня другую женщину до полуобморока…

Что ж, прекрасно!

Это точка.

Точка, в которой я чувствую лишь чудовищное опустошение, бессмысленность и непроходящую, изматывающую боль. Боль, которую я не могу подчинить себе. Я просто ничего не могу с ней сделать.

Подхватываю бутылку вина, оставленную у двери.

Спускаюсь на лифте. Ниже… и ниже… прямиком в ад!

На улице пытаюсь отдышаться, жадно хватая воздух ртом.

Как это могло случиться с нами? Я думала, всё хорошо… Думала, мы оба осознанные и взрослые, зрелые люди.

Андрей сначала подарил мне крылья, а теперь вырвал их прямо с хребтом!

Из желудка по пищеводу расползается кислота. Сгибаюсь пополам. Меня выворачивает в ближайшие кусты.

Обессилев, падаю на колени и, закрыв лицо руками, рыдаю и вою в голос. Размазываю по щекам свой вечерний макияж.

Нелли права, я клуша и дура, раз целую неделю чувствовала, что происходит что-то неправильное, но выбирала обманываться.

Та оговорка в машине, «случайный» обед, цветы…

Наш внезапный медовый месяц, ежедневный страстный секс — лишь следствие того, что у него зудели яйца.

Я знала. У меня были все детали для того, чтобы сложить этот пазл в полную картину. Но я трусливо игнорировала звоночки из страха, что это разрушит нашу семью.

Пыталась что-то спасти?

Но спасать здесь уже нечего.

Нет больше семьи.

Теперь, Доронин, каждый сам за себя.

И ты ещё пожалеешь, что перешёл мне дорогу.