Я дрожал на коленях в коридоре; змея остановилась и, шипя, нависла надо мной. Меня с головы до ног окутал мелкий туман. Безглазая, она впитала мой запах одним резким долгим вдохом. Пасть начала раскрываться. Этого мне уже никогда не забыть. До сих пор иногда просыпаюсь с этим влажным белым рылом перед глазами.

– Сестра! – крикнул кто-то.

Белое чудище застыло, как от внезапного удара.

Между нами встал Куп.

– Не тронь его, Хвост. Он мой.

Гортанный кошачий писк – и она фыркнула, закашлялась и отползла, испуская прохладный туман в зеленый коридор, потом свернулась вокруг Папы у портала. Мы с Купом стояли, промокшие до нитки и дрожащие.

Он снова присел.

– Слушай, Бомба. Я не твой герой. Не твой брат. И никогда им не был. – Он ткнул большим пальцем в сторону Папы и змеи. – Это мои брат и сестра. Моя единственная семья.

Я весь дрожал, руки тряслись. Я спросил:

– Можешь, пожалуйста, сделать так, чтобы я все это забыл?

– Прости. Ты теперь Привратник. И ты должен закончить то, что начал. Первое: закрой выход. Второе: найди остальных, кто не выбрался. И выпусти их.

– Третье? – спросил я. В сказках всегда так, всего по три.

– Третье – самое простое. Расскажи нашу историю.

Дрожь била меня все сильнее.

– Я не хочу рассказывать нашу историю, Куп. Я хочу все это забыть. Сделай так, чтобы я забыл. Иначе я больше не усну.

– Кто-то должен это сделать. – сказал он с фирменной куповской улыбкой. Это настоящий подарок. Когда он улыбался, ты чувствовал себя замеченным, верил, что способен на что угодно. – И это не я. Это должен быть хороший человек.

Это последнее, что он мне сказал. Не знаю, чего я ждал дальше, но точно не того, чтобы Куп похромал к змее, оседлал ее, как ковбой, и уехал задом наперед в портал. Ее тело медленно исчезало в зеленой двери, как сворачивающийся шланг пылесоса. И настал момент, когда змея замерла, поравнявшись головой с выходом. Тогда Куп встретился со мной глазами, слабо улыбнулся и пожал плечами, словно говорил: «Эй, я предупреждал мне не верить». Потом пригнулся и ласково пригладил змею по голове. Они пропали с вязким стуком. Все это выглядело чрезвычайно абсурдно и совершенно естественно, будто Куп делал это уже много раз – каждый раз, когда представлялся случай.

Перегрузка Парадигмы? Теперь я знал, что он имел в виду. В какой-то момент человеческое тело просто сдается под напором стресса и шока. Разум дуреет. И тебе уже на все наплевать.

Ошалелый и усталый, я заметил, что ко мне подходит коротышка, который не был человеком. Я за этим наблюдал, как за скучной серией телесериала. Ну точно: «Призрачные карлики». Вблизи его белая кожа переливалась, колебалась, как простыни, сохнущие на легком ветру, и по всему балахону завивались бледно-голубые тени. Он протянул в крыле синюю книжицу. Я ее взял.

– Помнишь меня, Вспышник? – спросил он со своим чертовым акцентом. Я все никак не мог его определить.

– Конечно. – Я назвал его по имени.

– А помнишь мою боль?

Я промолчал.

– Может, помнишь, как я умолял тебя меня отпустить?

Я промолчал.

Он фыркнул с коротким смешком.

– Вы живете в мире без зеркал. Ты в курсе?

Его темные глаза были на моем уровне, и я увидел в них отражение своего лица. Его крылышки яростно забились, обдавая меня ветром.

– Ты в курсе, Вспышник?

– Если ты решил мне проповедовать, то и думать забудь.

– Забудь? – повторил он. – Это же ваше главное слово, нет? – Он наклонился, потом распрямился в полный рост. – Вы забываете о львах в клетке, когда смеетесь над клоунами. Забываете о рабах, которые трудятся на хлопковом поле, пока вы потягиваете лимонад с хозяином. Ты в курсе?

– Конечно.

– Конечно, – передразнил он. – Вы забываете множество племен, населявших континент до вашего прихода. Племен, которые вы стерли с лица земли: хопи, апачи, пауни – названия, будто пищащие кролики. Ты в курсе?

– Тлинкиты, – сказал я. – Кое-кого я помню.

– Кое-кого. Вы забываете строителей, что возвели ваши пирамиды, потому что сами никогда не были ни коричневыми, ни золотыми, ни черными.

– Я не…

– О, я знаю, – сказал он. – Вы-то никогда не виноваты. Вы забываете существ, которых искоренили, землю, которую украли, людей, которых оскальпировали. Убитых вождей, свергнутые демократии, сброшенные бомбы.

– Дрезден, – сказал я. – Кое-какие я помню.

– Коке-какие. Ты не знаешь, что нашу дверь создала Мать Гаджет. И впустила Сестру Хвост.

Для меня все это была тарабарщина.

– Это сделало нас видимыми. В отличие от вас, сплошных вампиров. Ты в курсе? У вас в доме нет зеркал. Вы не видите, чем стали, – так как вы увидите могилы рабов, на которых стоите? Вы никогда не увидите себя, пока не увидите их. Слепота. Вот ваше проклятье, Ду-Да.

Он усмехнулся, произнося прозвище, как скверную шутку.

– Боже, какой же ты занудный, – сказал я.

– Уже сейчас ваши дети невидимы. Для тебя.

– Нет у меня детей, – ответил я. Кому захочется приводить детей в такой мир?

Потом я решил, что он меня убьет. Его глаза вспыхнули.

– Мы – Забываемые. Мы – ваши дети. – Он поднял крылья, словно раскрытые ладони. – Этими самыми руками. Я спас больше детей, чем ты можешь представить. Твоих и наших.

Изгибающийся коридор был битком набит этими самыми белыми монашками. Они начали повторять нараспев, и их голос отдавался от стен:

– Дуууу-Да! Дуууу-Да!

Как будто странная футбольная кричалка. Но только на стадионе карликов.

Безумие какое-то. Я подумал: хорошо бы меня кто-нибудь разбудил.

И ни с того ни с сего пришел едкий аромат: прожаренный трупик, гниющий под солнцем на обочине. Запах не понравился Папе, он скривился, потом отмахнулся от меня крылышками.

– Фу! Хватит с меня вашей вони! – пробормотал он. Повернулся и крикнул своей пастве: – Мы уходим, дети!

И как только он отвернулся, я стал невидимым. Вот так просто. Отныне на меня больше никто не смотрел.

Тут я должен сразу сказать. Невидимость всегда была моей мечтой. Спрятаться. Идти куда захочешь. Подслушивать и узнавать самое интересное. Но когда я стал невидимым впервые, я поразился своему главному ощущению: я чувствовал себя не просто в безопасности, а в безопасности впервые в жизни. Мне уже никто бы ничего не сделал. Меня нельзя наказать. Я не мог опозориться. Я мог быть собой, чем бы я ни был.

Это почти как напиться.

Я прижимал книжку к груди обеими руками, как семейную Библию.

Папа поднял глаза и оба крыла и произнес:

– Придите, дети! Где Угодно лучше, чем здесь.

Колонна ВД, ждавшая Папу у дверей, тянулась далеко, как на параде.

– Ты их видишь? – прошептал откуда-то странный девчачий голос. – Ты их видишь?

Совсем не похоже на Руди.

Я не видел собственную руку у себя перед носом, но почему-то видел сквозь балахон Папы, будто ткань стала целлофаном.

Я видел, как море горящих от устремления лиц заполняло коридор и окружало Папу. Как изящно он окутывал их своим балахоном, по трое за раз. Он их словно обнимал, шептал свое благословение – а потом они входили в зеленую дверь и исчезали.

И еще кое-что удивительное. За занавесом его одежды (почему-то теперь ставшей для меня прозрачной) они один за другим преображались. Их белые тельца съеживались и комкались. Одни проваливались и становились вогнутой головной чашей. Другие становились низкой тушкой с крыльями. Третьи скручивались в хвост. Потом я видел цирковой номер. Все трое складывались вместе и сливались, будто нанизанные на палочку маршмэллоу. Звуки потрясали: Плюх! Плюх! Вш-ш! Вш-ш! Плюх! Плюх! Вш-ш! Вш-ш!

Воссоединившиеся ВД склонялись перед Папой, а потом уходили через портал.

Их ушло так много. Сколько? Понятия не имею. Сотни? Инкарнации за семьдесят лет. Кто знает? Я наблюдал процесс ухода снова и снова, пока он не перестал удивлять и у меня наконец не закрылся рот. А потом это даже надоело. А потом я вспомнил о том, что Папа договорился выпускать по сотне каждый год. То есть – три сотни.

Трое по цене одного.

Не такая уж плохая сделка.

Я вспомнил Купа в Аламогордо: как он стоял посреди пустыни белых дюн, на парковке у шоссе. Голубые и лиловые тени всюду, где солнце отбрасывало тень. Пыльный след там, где невидимый Руди скатывался по дюне.

– Странная штука, бро.

– Что?

– У них нет вальсов.

– Что?

– Они их не слышат. Будто у них в мозгу чего-то не хватает, что-то блокирует вальсы.

– Как забвение?

Куп не ответил.

– Ты так и не объяснил, как Руди научил тебя забвению.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– И никогда не объясню.

Когда в портал вошел последний, Папа окликнул меня.

– Дальше ты.

И затем пропал сам.

Я почему-то долго стоял перед дверью, которая была не дверью, и прислушивался. Ожидал что-то услышать. Ничего не услышал. Но оставалось потустороннее ощущение, что я не один в том пустом зеленом коридоре. Отчего-то я сказал:

– Эй?

Потом взял книгу и прочитал строки из истории «Про льва».

Вам тоже стоит.

Вам, наверное, интересно, как закрывалась зеленая дверь. Звук – как от самого большого басового барабана в мире. Я еле успел поднять глаза и заметить, что дверь сменилась отверстием в пустой зеленой стене, чей изгиб плавно уходил против часовой стрелки. Щель съежилась до размера пупка. Впалого. А потом и он исчез, и стена стояла глухая, будто никакого отверстия и не было.