Это Куп рассказывал мне в начале шестидесятых. Мы лежали в спальниках под перевернутыми столами для пикников. Я и Куп – друзья по колледжу в своем первом походе. Никто не помнил, кто обещал принести палатку. И Куп придумал приклеить скотчем черные мешки для мусора поверх рамы из столов и вырыть вокруг ров на случай дождя.

И боже, как полило. Ливень в сосновом бору на побережье Джорджиан-Бей. Скажем просто: слякоть. Какой уж там сон. Грохот молнии был как бомбежка – аж земля сотрясалась. Я был в ужасе. Грозы всегда меня пугают. И наш маленький ров залило за считанные минуты, затопив спальники.

Итак, время историй. Когда мы снова могли слышать друг друга, а дождь унялся до бесконечной мороси, Куп разговорился. Потом я решил, что он пытался меня отвлечь, разыгрывал хорошего солдата со своим ПТСР-нутым сослуживцем в окопах под обстрелом артиллерии. Я ведь уже говорил, что был в ужасе?

– Что такое друг? – спросили однажды ветерана Кореи.

– Легко. Друг – это тот, кто тебя прикроет, пока ты спишь, и даст глотнуть из своей фляги.

Когда ставки высоки, все становится очень просто.

Может, это странная история для того, чтобы успокаивать человека в панике, но она помогла. Куп рассказал о медовом месяце своих родителей под Аламогордо, штат Нью-Мексико.

Это история в стиле «Кончились Номера в Гостинице». Не-непорочное зачатие. Все мотели вдоль шоссе забиты. Или говорят, что забиты. Или их неоновая вывеска «Есть места» внезапно выключается. Города – либо вымершие, либо полны солдат. Куда они ни шли, на них смотрели косо. Даже на заправках. Ощутимое настроение «вам здесь не место». Однажды их остановил коп и заставил торчать двадцать минут на обочине, на самом солнцепеке, только чтобы потом мерзко улыбнуться и сказать, чтобы они наслаждались приездом. Папа Купа только что вернулся со службы во Франции, приехал в отпуск, чтобы жениться на любимой. Она – родом из Техаса, Хьюстон. Они познакомились рядом с военной базой.

Он говорил, Нью-Мексико и Париж – как день и ночь. За границей как будто все любили человека в форме. Стоило вернуться домой – и он стал позорищем. Никто не знал, что думать об этом высоком человеке в зеленом, который идет по улице. Он вспоминал, как разговаривал с французской беженкой в цветочном магазине и радостно развернулся с букетом лилий для любимой – и увидел, как все, мужчины, женщины, дети, таращатся на него, пока он шел к выходу. «Будто я какая-то экзотичная птица». – говорил папа Купа.

– Ну. Он же был черный. Куп.

– Думаешь, я сам не въезжаю?

Они так и не нашли, где переночевать, так что доехали до самого заповедника «Уайт Сэндс» и разбили лагерь. Не то, что они планировали для начала медового месяца.

«Уайт Сэндс» – аномалия. 700 квадратных километров редкого белого гипса. Сюрреалистический край, где дюны-альбиносы уходят волна за волной далеко, сколько видит глаз. Некоторые – высотой до двадцати метров. Они заехали как можно глубже, нашли старую служебную тропу, тянувшуюся вокруг дюн на пятьдесят километров.

– Сколько еще по ней ехать? – спросила молодая невеста. Папа Купа улыбнулся и сказал:

– Давай узнаем.

Они ехали, пока не увидели, как кончаются белые пески: долина меду двумя горными кряжами к северу. Самое оно, чтобы припарковать маленький алюминиевый трейлер в форме капли, разжечь костер и любоваться закатом.

– В ту ночь мы сделали тебя, – говорил с улыбкой отец своему мальчику.

Папа встал рано и курил трубку у костра, как тут все ночное небо озарила самая яркая вспышка молнии, что он видел. Белые дюны к югу вспыхнули так ярко, что в глазах остался отпечаток, когда он их закрыл. Взрыв было видно за 250 километров. Они находились меньше чем в пятидесяти километрах к югу.

Отец повернулся на север.

Свет как будто все рос, рос и менял цвет.

Взрыв был бесшумным, пока не прошло шестьдесят секунд, и тогда мать проснулась в фургоне от звука конца света, а у отца вылетела трубка изо рта.

Это была его детская история. Родители называли Уинстона «Нашим Взрывным Ребенком».

Оба скончались от рака, когда Купу исполнилось двенадцать. Дальше его воспитывала тетя Марси – его главная фанатка. Она всегда расхваливала его за спортивные стипендии, награды за успеваемость, когда он осваивал новый язык. Никаких сомнений: Куп был вундеркиндом.

– Я начался с Большого Взрыва, – сказал он. – И так и не перестал взрываться.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – спросил я. Потом заметил, что дождь прекратился, молнии пропали, а меня уже не трясет.

Куп ухмыльнулся и ответил:

– Всегда бывает хуже, Бомба.

Я посмотрел на его темный силуэт.

– Бомба?

– Это твое новое прозвище, Паньюкко [33]. Дошло?