Когда я впервые увидел, как высокий человек переходит зеленую, белую и голубую линии, я так и уставился. Чем-то его большие черные конверсы, шагающие поперек всех линий, напомнили о Билле Расселе, поразительном центровом «Бостон Селтикс», – бог на площадке, лучшая работа ногами в лиге. И титулов NBA больше, чем у Майкла Джордана. Как будто тот высокий человек втайне гордился тем, что плюет на жесткие правила, которых автоматически придерживались все остальные, и расхаживает в стильном синем пиджаке с этакой еще белой розочкой на лацкане.

Потом я заметил, что солдаты подчеркнуто не обращают на него внимания, чем выдают, насколько нервничают в его присутствии. Потом – женщины, которые таяли на глазах, когда высокий человек с ними заговаривал; даже казались сраженными его вниманием. Одна покачивала ногой взад-вперед, взад-вперед.

Старый добрый Уинстон. Это было даже как-то нечестно.

Заметив меня, он воскликнул:

– Господи боже! Адам Паньюкко?!

– Привет, Куп.

– Ты когда сюда попал?

– Я здесь с шестьдесят третьего.

– Чтоб меня. Сразу после школы? И чем тут занимаешься?

– Я официальный фотограф. Составляю каталог кошек и фотографирую на бейджики. А где твой?

– Ха. Смешно. Боже, лет десять уже прошло!

– Девять.

– Значит, фотограф, а?

– Ага. А ты что делаешь?

Он пожал плечами. Очень знакомый жест.

– Командую.

– Командуешь?

– Если вкратце. Ты сейчас куда?

– На встречу.

– Я тоже. Слушай, теперь я знаю, что ты тоже здесь, и потом тебя найду, поболтаем.

– Мысль хорошая.

Конференц-зал с табличкой «Арендовано» был довольно большой. Кофе и пончики. Собралось, может, человек тридцать. Много складных стульев. Многие меня радушно приветствовали. Потом кто-то начал молитву о терпении, и куратор спросил, не хочет ли кто-нибудь чем-то поделиться.

Сзади поднялся высокий человек и сказал:

– Меня зовут Уинстон. Я алкоголик.

– Привет, Уинстон! – отозвалась группа.

– Я трезвый уже полгода. – Россыпь аплодисментов. – Просто хотел всех вас поблагодарить. – И он посмотрел на меня и улыбнулся. – Всех.

Так мы воссоединились. И так я познакомился с Кейти, его женой. Она была в отделении Медицины и Новой Физики. Капитан ВВС. Блестящая и прекрасная ученая. Раз в неделю мы ездили в закусочную в город. Рассказывали ей свои истории времен колледжа. О наших походах. Какое-то время мы все были неразлучны. Годами.

Потом Кейти влюбилась в меня, а я – в нее. Купа часто не было, и у нас появилась возможность сблизиться. Но я просто не мог. Не мог так поступить с Уинстоном. Не мог.

Она понимала. Она тоже его любила.

Однажды она встречается со мной на обеде в городе, в «Деннис». Без формы.

Говорит, уходит от Купа.

Он снова запил.

Говорит, она знает, что никогда не сможет любить меня так, как хотела бы сама, поэтому уходит из 51. Что ж, я тоже люблю Кейти, но желаю ей самого лучшего, и если это значит, что мы больше никогда не встретимся, – пусть будет так.

Она просит об одолжении, большом.

Потом открывает сумочку и показывает маленькую синюю книжицу в кожаном переплете.

– Ты не могла.

– Могла. Я хочу, чтобы ты ее опубликовал.

– Ты с ума сошла. Тебя уничтожат.

– Плевать.

– Меня убьют.

– Куп этого не допустит.

– Кейти, что это изменит?

– В каком смысле?

– 51 никуда не денется.

– Книга – это ключ.

– Ключ?

– Единственный ключ, который запрет дверь.

– Они не хотят ее запирать!

– Знаю.

– Этого даже Папа не хочет.

– Знаю.

– Куп… не такой ужасный, как ты думаешь. Он на их стороне.

– Я и не думаю, что он ужасный.

– Тогда почему от него уходишь?

Она встала и пересела на мою сторону кабинки. Сложила синюю книжицу в газету на месте рядом со мной.

– Я ухожу из 51. Я так больше не могу. И поражаюсь, что ты можешь, Бомба.

– Это моя работа. И если честно? Может, я единственная частица доброты, что у них есть в жизни. Я не могу это прекратить.

– Значит, и ты часть проблемы.

– Слушай, Кейти. Куп алкоголик. Я тоже. Когда он выйдет из запоя, он к тебе вернется.

– Пока он работает там, он не выйдет никогда. Ты разве не понимаешь? Алкоголь – единственное, что помогает ему продержаться.

Я молчал. Я ей верил.

– Если она попадет не в те руки…

– Надеюсь, что попадет. В этом и смысл, Бомба! Кто-то должен это остановить. Ты знаешь, что я права. Ты знаешь, что это не может продолжаться. Мы не можем и дальше их заставлять. Они…

– Замолчи!

– Люди. Они наши дети.

И мы сидели в тихой кабинке в прохладном оранжевом семейном ресторане в Неваде. И одно это слово было как взрыв. Обратно вынуть его из ушей уже было нельзя. Все хорошо, пока ты исполняешь свой долг. Исполняешь приказы. Подчиняешься закону. Не сходишь с линии. Делаешь то же, что и все. А стоит задуматься, что наши счета, свет и хлеб с маслом оплачивает не цирк, не зоопарк и даже не лаборатория, а помойка для людей, – как всё, мы потеряны. Они уже не уродцы, уже не инопланетяне, уже не грибы, не зверушки, не кошки: они – создания. А мы – их создатели. Стоит увидеть их так, как уже не развидеть.

И я видел их всех. Каждый день.

Сначала было странно – видеть этих апатичных пухлых белых кошек в мягких креслах. Привязанных.

Сначала они все на одно лицо.

Черные глаза. Крылышки, как кошачьи ушки. Толстые хвосты. Безволосые белые тушки.

Потом постепенно, одного за другим, я стал их видеть.

Их глаза – бесконечных оттенков черного. Одни были в ужасе. Другие – любопытные. Кому-то грустно. Кому-то плохо. Кому-то настолько непонятно происходящее, что они сидели как умственно отсталые. Кто-то очень умный. Кто-то злой и слабый – ну, слабыми там были все.

Потом в мельчайших деталях начинали проявляться личности. Как один держал голову. Как другая сворачивала хвост. Как дрожала кожа на головных чашах, когда в разум прокрадывалось доброе воспоминание. Пол. Характер. Люди. Души.

Стоит один раз их увидеть – уже не развидишь.

Я обнаружил, что каким-то образом могу успокаивать их в разговорах. Готовить к вспышке, которая всегда их пугала (как молния).

– Привет, – говорил я, когда их усаживали. – Меня зовут Адам Паньюкко. Зовите меня Бомба. Все так зовут. Я не причиню вам вреда. Мне просто нужно вас сфотографировать. Вы же знаете, что такое фотография, да? Наверняка у вашего ребенка на тумбочке рядом с кроватью стояла фотография, да?

И каждый кивал по-своему.

И этот мой намек совершенно менял их позу. Они расслаблялись от воспоминания. Думали о своем любимом ребенке и неизбежно издавали нежный кошачий звук. И сразу становились не такими напряженными. Хвост хлестнет три раза, два, один – и вот лежит ровно.

– Я понимаю, – говорил я. – Мы все вас помним. Все любили быть с вами. – Тогда начинались слезы. Век нет. Моргнуть нельзя. Просто бриллиант воды внизу черного овала – собирался, срывался и бежал по тонкой шейке, будто капля с бокала вина.

– Они давали вам имя? – спрашивал я.

И имена были как выключатели в темной комнате. Они шептали их у меня в разуме, я кивал и говорил:

– Хорошее имя. Рад познакомиться, ______. Я правильно произнес? Отлично. Слушай, я не причиню тебе вреда. Можешь расслабиться. Всего на секундочку ярко вспыхнет свет – это нужно для фотографии. Она будет четче. Тебе это не повредит, честное слово. Сейчас будет. Когда я нажму на эту кнопку, будет вспышка. Готов, ______?

Они чуть выпрямлялись и кивали.

Вспышка их всегда пугала.

– Спасибо! – говорил я. – Вот и все. Мы закончили. Может, еще увидимся.

И потом я выкатывал их за дверь, откуда их уже забирал солдат.

Это вся моя работа. Фотографировать. Делать удостоверения и бейджики. Поддерживать порядок. Регистрировать новый персонал и кошек.

Передергивает от мысли о том, как я их называл. Кошки.

Кейти подгадала момент идеально. На следующий день я улетал на две недели в отпуск во Флориду.

Первую неделю я сидел под солнцем у океана.

В первый день второй недели я начал делать звонки.

В последний день отпуска я отдал Родни синюю книжку.

– Можешь считать это волшебной книгой, – объяснил я. – Эти карточки и слова не просто красивые. В них заключена сила.

Никогда не забуду. Он так торжественно прижал ее к груди – как священное писание. И был самым счастливым в мире задротом, который только что раздобыл бесценную классическую коллекцию бейсбольных карточек.

В ресторане мы долго молчали. Несколько раз приходил официант, чтобы подогреть кофе.

– Бомба. Ты сказал, что можешь их отличать.

– Могу. Не понимаю, почему больше никто не может. Мне прям в глаза бросается.

– Вот почему ты так красиво рисуешь.

– Ой, прекрати.

– Но это правда. Потому что ты видишь их по-настоящему.

– Это просто рисунки, Кейт. Хобби.

– Знаю. Ты не рисуешь личности. Даже ты в это не веришь, Бомба.

Потом подошел момент, когда мы оба поняли, что сейчас все закончится. Разговор. Наше время вместе. Никто не знал, что сказать. И никто не хотел уходить. Тишина затянулась. Я обнаружил, что если смотреть только на ее очки в красной оправе, то я в безопасности. А если куда-то еще, настигали чувства.

Помню, одной из последних мыслей была: хотелось бы увидеть ее голой. Всего разок.

– Они называли тебе свои имена, – сказала она.

Я кивнул.

– Ты их помнишь?

– Имена?

– Да.

– Все?

– Да.

– Тогда их помнишь только ты, Бомба. Ты – все, что у них есть.