– «Выходи, – сказал мой Ду-Да, – я знаю, что ты здесь».

И как только он так сказал, я был.

И до сих пор вижу, как он протягивает мне руку. А я протянул из темноты свой новенький хвост и коснулся его пальчиков.

И влюбился.

Вот что ты обязательно должен о нас знать. Мы любим.

У нас нет выбора. Я объясню: это как птенец, когда он только вылупляется из яйца, отряхивая осколки скорлупы с сырых перышек. Он следует за первым, что видит. Собака. Машина. Возможно, мать. Понимаешь, даже когда мы больше не нужны своим Ду-Да, даже когда они забывают наши имена, мы их все равно любим. Ничего не можем поделать. Мы любим. Мы созданы, чтобы их любить.

А в некоторые дни – и ради этих дней мы и живем – они нас видят. Или думают, что видят. Или вспоминают, что видели. А может, просто замечают наше отражение в зеркале, пробегаю мимо по своей загруженной жизни. И, может, тогда вдруг останавливаются и хмурятся. Может, морщатся от странного запаха. Их воспоминание дарит нам удовольствие, но при этом и ранит. Потому что мы знаем: хоть мы и Забываемые, когда-то… нас любили.

И больше нам ничего не надо.

Это знание движет нами всю жизнь.

Это я и пересказал своему психотерапевту. Он офигел.

– Вау, – сказал он.

– Ага.

– Я имею в виду – вау.

– Знаю. Красиво, да? Сильно?

– Достоверно. Целая своя мифология. Даже логичная. Если честно, логичность меня и поражает.

– Ну и что мне делать?

– Записывать дальше. Как ваше головокружение?

– Все так же.

– Жаль.

Как же редко любой из тех, кто мной занимался, выражал ко мне сочувствие.

– А что, никто?.. – спросил Локвуд.

– Ну, им интересно. Они озадачиваются. Потом раздражаются. Потом им стыдно, что они не могут поставить диагноз, или вылечить, или вообще что-то сделать. Наверное, из-за меня они чувствуют себя… бесполезными.

– Наверное.

– Но вы не такой. Почему?

Колин Локвуд, крупный мужик с густыми усами, добрыми голубыми глазами и в сером комбинезоне, пожал плечами.

– Может, потому, что я сам все это прошел. В молодости провел пять лет в больнице. ПТСР. Пытался покончить с собой. Мне помогли, стало лучше. И я решил, что это хорошее занятие. Помогать другим лечиться.

– А меня вылечите? – спросил я. Подбородок у меня дрожал.

– Понятия не имею. Может, чуточку облегчу жизнь.

– Ладно, – я шмыгнул. – Пойдет.

– Вы единственный ребенок в семье, да?

– Да.

– Чаще всего воображаемые друзья появляются у старших или единственных детей.

– И?

– И я думаю, ваша болезнь дает вам уникальную возможность. Воображаемые друзья вездесущи. Они есть во всех культурах по всему миру. Они – словно необходимая возможность выговориться, спутник, сопровождающий детей до следующей стадии взросления. Первый признак самосознания. В конце концов они сливаются с психикой. И пропадают – наверное, как молочные зубы, когда ребенок готов ко взрослой пище.

– Но я ведь уже не ребенок, – сказал я.

– Нет, не ребенок. И, если честно, это непохоже на психотический срыв. Поэтому, возможно, мы имеем дело с чем-то уникальным. Тайное создание? Автономная сущность? Может, до сих пор у нас были только слабые намеки на их существование – легенды, мифы, отголоски недостижимой реальности, сновидческого царства, что обычно пропадает каждое утро. – Он увидел мое лицо и покраснел, протянув мне коробку с салфетками. – Простите. Увлекся возможностями. Пожалуйста. Не торопитесь.

Я и сам не заметил, что плачу. Но он оказался первым готовым поверить в мое привидение – или хотя бы теоретически допустить, что оно реально. Меня это застало врасплох. Я вдруг почувствовал, что я не один.

– Какая-то, блин, Динь-Динь, – сказал я, стараясь казаться круче, пока ревел, как ребенок.