– Все началось в больнице, – сказал Куп.

– Допился до койки.

– Да.

– Когда?

– После Вьетнама. Семьдесят второй. Я служил разведчиком в Сайгоне – сейчас он называется Хошимин. Специалист по языкам. Допросил много народу. Видать, это мой талант. – Он посмотрел на меня. – Ты же знаешь, что такое допрос, да?

Я кивнул. Потом увидел его лицо. Наконец произнес вслух:

– Пытки?

Он кивнул.

– После моего второго срока службы меня сослали домой. Никто в госпитале для ветеранов в Аллен-парке не мог поставить диагноз. Симптомы – усталость и глупость. Под «усталостью» я имею в виду, что мог дрыхнуть четырнадцать часов в день. Не мог водить – засыпал за рулем. Под «глупостью» я имею в виду, что не мог закончить книжку – забывал предложение, которое только что прочитал, – не мог даже уследить за происходящим в ТВ-шоу. Мог только отдыхать. Еще я начал забывать. Иногда забывал, что думал или говорил. Вот говорю, говорю – и прямо на полуслове…

В последовавшей долгой паузе я услышал сразу десяток всего.

– Вот так.

– Ого, – сказал я. Куп никогда не признавался в слабостях. Уже это на тот момент очень впечатляло.

– Один врач сказал, что человеческий мозг – загадка, у нас о нем только грубое представление. Мы знаем, где чувствуем боль или грусть – можем показать пальцем, где, – но на самом деле не представляем, как вся эта мыслящая машина работает. Может, потому, что можем разгадывать ее тайну только с помощью нее самой. И большая часть наших образцов для исследований – сломанные машины. Будто мозг – это автомобиль без глушителя, или без одного цилиндра, или задней передачи не хватает. Не замечаешь ничего странного в таком подходе? По осколкам делать вывод о целом? Я замечаю.

Потому что я бы сказал, большей части того, чем мы являемся, все еще не хватает. И вот я лежал в больнице исследований сна (это оказался очередной тупик), и я начал слышать голос.

– Алкогольный галлюциноз? – спросил я.

– Это одна из их версий. К сожалению, от диагноза у меня ничего не прошло.

– И что за голос?

– Голос ребенка. Знаешь, как от детских голосов поднимается настроение? Ну, если они не хнычут и не плачут. А, ну не знаю, поют? Или смеются? Голоса с детской площадки. Или как из их уст все кажется новым – мысли, которые им приходят в голову в первый раз? Короче говоря, посреди этой бесконечной усталости меня это очень взбодрило.

И кстати, у них всех – детские голоса, что только логично, если вспомнить, как они рождаются. Они их так и не теряют. Даже когда набирают взрослый лексикон. Они говорят, как чертята. Сначала я думал, что слышу просто какого-то пациента-ребенка. Но в госпитале для ветеранов детских отделений нет. Потом я подумал, что, может, это какой-нибудь ребенок сбежал от родителей, которые пришли кого-нибудь навестить, и спрятался.

– Он или она? – спросил я.

– Он.

– И что он говорил?

– Ду-Да.

– Ду-Да?

– Именно так. Но вопросительно. Я возвращался из туалета в койку, и тут он сказал: «Ду-Да?»

Выглянул в коридор – пусто. Перекидные часы у койки показывали 3:30. На всем этаже – тишина. Я слышал, как храпит кто-то по соседству. Ну, тогда я вернулся в постель. И какое-то время было тихо.

А потом: «Ду-Да?»

Мне показалось, голос идет из чулана. Я сказал:

– Эй? Ты в чулане?

И все ждал и ждал ответа. Потом, когда уже хотел положить голову на подушку, услышал детский голос:

– Да.

Я сел в кровати. В свете уличных фонарей сыпал пепельно-белый снег. Очередная бесконечная мичиганская зима. И так каждый год. И каждый год мичиганцы задаются вопросом, на черта здесь живут. Зачем терпеть пятимесячную зиму? Пять месяцев нескончаемых серых зябких дней, пронизывающих до костей, – что тут удивляться, если мы начинаем слышать голоса и разговаривать с невидимыми созданиями.

С другой стороны, если у тебя в чулане правда прячется ребенок, то как бы надо что-то делать, да? Кто-то же его ищет.

– Что ты там делаешь? – спросил я наконец.

– Обычно мы сидим здесь.

Мы? Господи, это что, галлюцинации в стиле Скруджа?

– Ну, может, просто выйдешь? Там же темно.

– Мы любим, когда темно.

– Ну ладно. Медсестра наверняка из-за тебя волнуется…

Без ответа. Пациент? Мужчина с детским голосом?

– Тебе нужно вернуться в свою комнату.

– У нас нет комнат.

– Как тебя зовут?

– Руди.

Четыре года. Может, моложе.

– Привет, Руди. Хорошее имя.

Без ответа.

– Меня зовут Уинстон Куп.

– Куп.

– Что ты делаешь в чулане?

– Решаю.

– Что решаешь?

– Куда деваться дальше.

Тут я не удержался и рассмеялся.

– Хм! Я тоже. Я тут уже три дня – и никто не знает, что со мной делать.

– Ты знал мальчика?

– Мальчика?

– Мальчика, который был в твоей койке до тебя?

Тут у меня пробежали мурашки. Потому что я решил: он говорит о человеке, который умер в койке до меня. А еще я почувствовал, что он все говорит искренне – в самом деле как ребенок. А потом я почувствовал, что лежу внутри тела призрака, который остался на койке. И меня уже стало слегка потряхивать.

– Он был мальчиком?

– Да, но теперь он мужчина.

Нет, подумал я довольно надменно, он был мужчиной. Теперь он мертв.

Я услышал, как за окном щебечет птица. Самка красного кардинала? Потом я понял, что ослышался. Это цепь звенела о флагшток.

– Он был мой Ду-Да.

– Ду-Да? Что такое Ду-Да?

Потом я услышал, как по коридору, напевая, идет ночной дежурный Честер. Ну ты помнишь, я о нем рассказывал? О нем и желтушном старике с летающей тарелкой? «С-Доставки»?

И я услышал, как Честер поет: «ЭТУ ПЕСНЮ ПОЮТ КЕМПТАУНСКИЕ ДАМЫ, ДУ-ДА, ДУ-ДА, КЕМПТАУНСКАЯ ТРАССА ДЛИНОЙ В ДЕВЯТЬ МИЛЬ, О ДУ-ДА-ДЭЙ!»

Он сунул свою лысину ко мне в палату.

– Как дела, мистер Кей?

Высокий и придурковатый, а кожа – цвета молочного шоколада. Похож на живую изюмину из рекламы «Фрут оф зе Лум». Голубая форма медбрата шла к его зеленым глазам.

– Привет, Честер. Не спится.

– Врачи наверняка хотели бы, чтобы я сообщал о пациентах, которые разговаривают сами с собой.

– Сами с собой?

Он посмотрел на меня так, будто я вру.

– Честер, у меня в чулане прячется пацан. Руди? Ты только не пугайся. Честер хороший.

Честер посмотрел на меня, пожал плечами, потом подошел и открыл дверь чулана. Даже я видел, что там пусто.

– Видать, кошмар, мистер Кей.

Я закусил губу. Не самые лучшие новости.

– Со всеми бывает.

– Честер? А можно спросить? Кто здесь лежал до меня?

Он сунул палец в ухо и прищурился, глядя в потолок.

– Тодд… Робинсон. Инсульт. Умер прямо на том месте, где вы лежите. И примерно в это же время. Позавчера ночью.

Господи, я был прав.

– Ты прикалываешься.

– Не-а.

После такого я на той койке удобно улечься уже не мог.

– Сколько лет?

– Минимум семьдесят пять. Что-нибудь принести, мистер Кей?

– Нет, спасибо, все нормально.

– Не считая небольших остаточных галлюцинаций?..

– Да. Тебе, наверное, лучше передать это доктору.

– О, уж передам. – Он улыбнулся. – Теперь спи, брат.

Для единственного ребенка в семье это слово – один из неожиданных плюсов военной службы. Братство ветеранов.

Честер скорчил рожу и ускользнул обратно за дверь. Наверное, хотел меня посмешить, отвлечь от тяжелых мыслей.

Я слышал, как он мычит мелодию Стивена Фостера, уходя дальше по коридору. Тут до меня дошло: он пародировал шоу менестрелей [23]. Или дядюшку Римуса из «Песни Юга». Как я уже говорил, придурковатый.

Ну отлично, подумал я. Еще один симптом на засыпку. Провалы в памяти. Афазия. Усталость, Алкоголизм. Разговоры с несуществующими людьми. Только спустя недели я задумался: что бы у меня ни была за болезнь, как бы я ее ни подхватил, она раскрыла для меня дверь в целый новый мир, через который мы обычно проходим, не замечая. Наверное, так со всеми волшебными дверями. Мы их не видим, пока уже не становится слишком поздно – мы ступили за порог.

Я уже собирался заснуть, но тут голосок из чулана заговорил так, будто нас и не прерывали.

– Он обмывал того человека, когда он умер.