– Даже не знаю, с чего начать, – сказал человек. Глаза у него были такие, будто он не спал много дней.

– Начинайте откуда хотите, – сказал Куп.

– Красивая роза.

– Спасибо.

– Забыл, что символизирует белый цвет.

– Я тоже.

– В общем… я люблю свою жену, но она не затыкается.

– Ясно.

– Как бы каждый день висит на телефоне с сестрой в Омахе. Они вдвоем всю жизнь перебирают. И довольно скоро она начинает… типа, вскоре она практически орет по телефону. Иногда гадаю, что о нас думают соседи.

– То есть громкая.

– Очень громкая. И вот он говорит-говорит – и вдруг как ляпнет что-нибудь, чего бы лучше не говорила, что-нибудь про чековые книжки, или наши финансы, или что-нибудь личное.

– Вы это с ней обсуждали?

– Конечно. В смысле, нет. Собираюсь. Однажды. Если будет можно. Боюсь ее обидеть.

– Но вы ей доверяете.

– О, это конечно. Доверяю. Просто…

– Боитесь, что она что-нибудь сболтнет.

– Да.

– О вашей работе.

– Да.

– Ну, формально говоря, если она выдаст государственные тайны, ее ждет суровое наказание.

– Правда?

– Ну конечно.

– Насколько суровое? – Казалось, его эта перспектива привлекает.

– Вплоть до пожизненного лишения свободы.

– А что будет со мной?

– Если вы делали что-нибудь незаконное, на вас будут наложены очень строгие санкции.

– Мистер Куп, я не понимаю, что тут незаконного. Как бы, это даже не наш биологический вид.

– Теперь мы подходим к тому, о чем вам нельзя рассказывать жене, да?

– Черт, да я даже собственному начальнику об этом рассказать не могу.

– Он не знает?

– Она. У нас так иногда бывает. У вышестоящих допуск ниже, чем у нас, чтобы ничего не выдать, когда они ежемесячно докладываются своим начальникам. Мы их как бы избавляем от лишнего.

– Любопытно.

– Вообще-то ничего необычного. Отличный способ сохранить суперструктуру невидимой для гражданских. Понимаете, почти все наши начальники временные и часто меняют должности. Политические назначенцы, сами понимаете.

– Правда?

– А то. Новая администрация в Белом доме – новый шеф у нас. Они как послы. Посещают церемонии, проводят мероприятия, перекладывают бумажки. Сидят для виду. А всю работу делают простые работяги вроде нас. Это правительство. Это не настоящий мир.

– Я тут просто задумался.

– О чем?

– При такой невидимой суперструктуре не существует никакой подотчетности. Никакого надзора. Ни одна ветвь правительства не контролирует, что здесь происходит. Вы и вся организация… неуязвимы. Сами собой командуете.

– Ну да, более-менее. Но если честно? Верхушке это не очень интересно, пока мы даем результаты.

– Результаты?

– Данные. Технологии. И они понимают, что без бюрократии и лишних бумажек работа идет быстрее. Мы бы в жизни ничего не сделали, если бы на все пришлось просить разрешение. Мы бы никогда не собрали ВД.

– Ладно. Уже ближе.

– Видимо, про нашу иерархию больше неинтересно?

– Нет. Эту тему вы хорошо раскрыли. ВД?

– Даже не верится, что наконец-то поговорю об этом с кем-то кроме психотерапевта! Фух! От них толку мало, быстро сворачивают на дурацкие вопросы о ложной эмпатии.

– Чувствуете облегчение?

– Да.

– Продолжайте.

– Я здесь работаю уже много лет. Прошел всю подготовку. Получил максимальные оценки на всех уровнях.

– Другими словами, вы профи.

– Я невероятно компетентен в своей работе. Я, наверное, один из всего двух людей на планете, кто может этим заниматься.

– Ясно.

– И я больше не могу.

– Ясно,

– Правда не могу.

– Ясно. Вы расслабьтесь. Дать салфетку?

– Нет, спасибо. Просто. Я здесь застрял. Я не… Я не могу… Уходить-то некуда.

– Лингвистика, да?

– Вроде того.

– Вроде того?

– Я обучил одного из них английскому. И помог составить глоссарий языка существ, которые не могут говорить и не хотят нам ничего рассказывать.

– Вау. И как у вас получилось?

– Я телепат.

– Ясно. Вы… читаете мысли?

– Да.

– Как это получилось?

– Они меня научили.

– То есть…

– ВД. Но, в отличие от них, я могу только принимать мысли, а не посылать.

– Зачем они вас научили?

– Хотели помочь.

– Телепатия. Чтение мыслей.

– Да?

– Мои тоже можете прочитать?

– А то. «Вот же долбанутый придурок. Почему ему просто чего-нибудь не пропишут? Господи».

– Господи.

– Вы не торопитесь. Все нормально. Знаю, такое не каждый день увидишь.

– Господи боже.

– Как я уже сказал, нас таких только двое.

– О боги.

– Вы же понимаете, что можете больше не задавать вопросы вслух. Можете просто… вот да, просто думать.

– Знаете, я бы, наверное, все равно хотел…

– …произносить их вслух. Как и большинство людей.

– Я и забыл, о чем мы говорили.

– Обо мне.

– Да. Ну да. Хорошо. Пожалуйста. Продолжайте.

– В общем, мы с моим напарником Ллойдом закончили глоссарий. Хватило всего-то тридцати ВД.

– Хватило тридцати?

– В смысле, нам пришлось убить всего-то тридцать.

– З-з-з-з-зачем вы их убивали?

– Они… сопротивляются. На их языке «слова разума» священны. Нашу работу можно сравнить… ну, наверное, можно называть ее «изнасилованием разума». Это для них унизительно.

– Могу себе представить.

– Это большое преступление. Для них мысль – как бы изящный обмен чувствами и данными. Прямо-таки танец. Они делятся знаниями с блаженством. А когда заставляешь отдавать? Они чувствуют ужас, унижение. Чувствуют, что предают священное доверие своей расы. Это мерзкое состояние, и долго они его выносить не могут. Очень чувствительная раса. Надавишь слишком сильно – и они лопаются, как попкорн.

– Лопаются?

– Теперь вы думаете – «убийцы». Вы меня не жалейте, мистер Куп, говорите прямо, что думаете. Я же все равно знаю.

– Вы лопнули тридцать?

– Ну плюс-минус.

– И сколько это заняло времени?

– Всего? Пятнадцать лет.

– Это того стоило?

– Не знаю. Пятнадцать лет сверхурочной работы, шесть-семь дней в неделю. Полная секретность. Жена думает, я болван. Слышали бы вы, как она обо мне говорит. Стоило того? Не знаю. Мы разработали новую зубчатую броню на основе их меха. Мы освоили маскировку – то, что мы зовем РПМ.

– РПМ?

– Радаропоглощающий материал. Дайте срок – и мы сделаем бесшумным любой пропеллер. Черт, покройте любую ветряную турбину дента-краской – и ее эффективность увеличится втрое. Но нефтянка этого никогда не допустит. Посмотрим, что еще. А! Мы открыли новый участок человеческого мозга, с помощью которого однажды сможем быть добрыми по усилию воли.

– Это бы нам не помешало.

– Но неважно – я выгорел. Как и моя начальница. У Кейти сил больше, чем у кого угодно, но даже ей хочется выкинуть глоссарий в мусорку.

– Об этом нам известно.

– Вы ее не вините – работа такая. А. Так вы ее знаете, да?

– Почему вы так говорите?

– У вас разум… помрачнел.

– Забудьте.

– Ладно.

– Вижу, вас многое тревожит.

– Это точно.

– Не волнуйтесь. Я все исправлю.

– Надеюсь. Скажите, а каково это? Забирать воспоминания?

– Не могу разглашать.

– Как вы этому научились?

– Они научили. Как вас.

– Вы знали, что у них нет вальса? Они не могут его слышать.

– Не могут или не слышат?

– Это уж вы мне скажите. Такое ощущение, у них в мозгу не хватает какого-то участка.

– Может, участка добра. Мне стоит знать, как вы об этом узнали?

Он заплакал.

– Нет.

– Ладно. Расслабьтесь, все хорошо.

– То есть, как бы, я даже вас не вспомню?

– Нет.

– Ох, замечательно. Просто хочется, чтобы все это уже прекратилось.

– Прекратится.