Глава 18

— Это глупо, магистр. — сказал Лео и недовольно покачал головой: — ну куда вам с нами идти? Там опасно, там демоны, а у вас каналы пересушены, я же вижу. Вы сами нас учили что маг без энергии — мертвый маг. — он еще раз взглянул на свою наставницу и нахмурился. Элеонора фон Шварц стояла перед ним уперев руки в бока и как будто бы даже нависая над ним — это при том, что он был ее выше на голову! На какую-то долю секунды он будто бы вернулся назад, в Вардосу, в те времена, когда он был нерадивым студизиосом первого курса Академии, а она — заведующей кафедрой боевой магии Школы Огня, той самой Элеонорой фон Шварц. Великолепной, всесильной, безупречной.

Но это ощущение прошло так же быстро, как и появилось. Потому что стоящая перед ним женщина напоминала ту Элеонору лишь едва. Под глазами у нее были темные круги, ее одежда была грязно-серой хламидой, служащей лишь как защита от срама и ничего более. Ее волосы слиплись в неопрятные сосульки, на ее коже он видел грязные разводы, а под ногтями у нее виднелась траурная каемка. А еще он видел, с каким трудом ей дается стоять прямо, выпрямив спину и делая вид что с ней все в порядке, как ей приходится подбирать слова и какие паузы в разговоре она делает, не замечая этого. Самое главное, что отличало эту Элеонору от той — это конечно же полоска незагорелой кожи на шее, оставшаяся от магического ошейника.

А еще — он заметил, как она дернулась, когда кто-то из пехотинцев прошел слишком близко от нее. Она боится мужчин — не разумом, а телом. Он прекрасно знал отчего женщины начинают вот так боятся мужчин.

Ей нужно отдохнуть, подумал он. Выспаться, принять горячую ванную так, как она любила это делать у себя в башне в Вардосе — нагрев воду своим заклинанием и добавив ароматных трав, ей нужно нормально поесть и забыть про все что было. Может быть — найти Мессера, а может — завести себе другого. Самое главное — оставить все позади. Она научила его многому, но самое главное — она научила его учиться и идти вперед, не сдаваться и применять свой разум, подходить к проблеме под разными углами. Если бы не она — он бы давно умер, сдался бы, опустил руки и перестал стараться.

— Пожалуйста. — понизил голос он: — ладно все остальные, магистр… я могу понять своих парней из десятка, они солдаты, пехота, такие же как я. Могу понять Рудольфа и Густава, эти двое никогда особым умом не отличались, могу понять даже этого инквизитора. Но вам лучше бы…

— Лошадей собрали. — подходит к ним Рудольф, останавливается и кладет руку на эфес своего палаша: — разбежались они не так далеко, Ференц по следам нашел, если выживем, я этого засранца в лейтенанты пожалую, ей-ей. Но пехоту лучше оставить, у них доспехи и щиты с пиками тяжелые, нас задерживать будут. А без пик и щитов они нам нахрен не нужны.

— Пусть все вместе уходят. — говорит Лео: — десяток Мартена и маги с ними. Да я бы и Ференца тоже отправил, он же молодой…

— Похоронное настроение у тебя как я погляжу, малыш Штилл… — хмыкает Рудольф: — нет, нельзя с таким настроем идти помирать. Если помрешь в дурном настроении — весь день насмарку!

— Рудольф, ты ему скажи. — говорит Элеонора: — я пойду с ним к Башне и все тут. Это же открытие века. Я всю жизнь искала источник магии на континенте, изучала Башни и вдоль, и поперек, но ты же знаешь — к ним не подойти, их не открыть. Квестор говорит, что Истинное Дитя — сможет открыть путь внутрь.

— Кто? Эта красотка? — Рудольф ищет взглядом Беатриче, которая сидит на камне неподалеку: — эта что угодно откроет. А если не откроется — то сломает. Повезло тебе с девкой, Штилл! Ну или не повезло… это как посмотреть. С такой вот если пойдешь по бабам как Мессер — мигом без причиндалов останешься!

— … смотри сам, вот зачем магистру с нами идти? Она же каналы пересушила и ей бы отдохнуть и…

— А в женщинах ты я смотрю совсем не разбираешься, малыш. — Рудольф вздохнул и покрутил головой: — взгляд у тебя стал как у матерого душегуба, ножиком своим владеешь как белошвейка иглой, а с бабами как был пентюх, так и остался. Ладно, у нас для всех лошадей хватит.

— Но…

— Запомни, малыш, никогда не спорь с женщинами. Есть всего два типа женщин — с одними ты можешь все сделать по-своему, и они тебя простят. С другими лучше сделать все как они сказали и смириться. Ни с теми, ни с другими никогда не спорь. Кстати… — он оглянулся назад: — тебя окружают женщины второго типа, малыш. Ну… ты сам виноват.

— Я думал ты меня поддержишь…

— Я? Ха! Делать мне нечего. Я уж лучше демонам в пасть сам пойду, чем тебя в споре с твоими женщинами поддерживать… все целей буду. У тебя ж одна другой хуже! И каждая может сотню человек за раз убить, то и поболе. Зачем мне такая радость? Не, я лучше на стороне магистра Элеоноры буду, тем более что она и покрасивее тебя будет, не в обиду сказано, малыш. Рожа у тебя в последнее время… видал я, конечно, головорезов и пострашнее, но редко.

— Время. — бормочет Квестор, ссутулившись и опираясь на откуда-то взятую узловатую палку как на посох: — время важно. Критически важно, Истинное Дитя. Нам нужно дойти до Башни и открыть ее, а потом — остановить Прорыв! И не только этот Прорыв — вот тут, мы сможем прекратить все Прорывы демонов в наш мир! Время!

— Одноглазый прав. — неохотно признает Лео: — нету времени рассусоливать. Надо выдвигаться. Магистр, в последний раз прошу…

— Герр лейтенант! На дороге! — раздается крик, и все оборачиваются. Ференц тычет пальцем назад. На дороге ничего не было, но Лео уже привык доверять чутью этого молодого кавалериста.

Сначала до них донесся звук.

Тяжёлый, утробный гул, от которого мелкие камни на склонах ущелья начинали мелко подрагивать, скатываясь вниз тонкими струйками пыли. Не дробный перестук обычной конницы — а слитный, гулкий рокот, словно где-то за поворотом катилась лавина. Звук подкованных копыт боевых дестриэ по утоптанной горной дороге, отражённый каменными стенами и многократно усиленный эхом.

Потом из-за поворота вышла голова колонны.

Трое в ряд — больше дорога не позволяла, да и того едва-едва, всадники почти задевали стременами каменные стены. Огромные кони — не лошади, а лошадищи, в холке выше человеческого роста, с мощными грудными клетками и толстыми ногами, обтянутыми кольчужными попонами до самых бабок. На груди и боках — стальные нагрудники, прикрывающие самые уязвимые места, на лбах — налобники с шипами. Каждый такой жеребец стоил как небольшая деревня вместе с крестьянами.

Выше — всадники. Грозные «Крылатые», личная гвардия Освальда.

Полный латный доспех. Кованые пластины, подогнанные одна к другой так плотно, что между ними не пролезло бы и лезвие ножа. Закрытые шлемы с узкими прорезями для глаз, кирасы с воронёным отливом, набедренники, наколенники, латные перчатки. На спинах — стальные дуги, загнутые вверх, все в белоснежных перьях, знаменитые «крылья». У седла каждого — длинное кавалерийское копьё, упёртое тупым концом в стремя, на боку — тяжёлый рыцарский меч в полтора локтя длиной, через седло перекинута боевая булава или клевец. Запасное оружие, на случай если копьё застрянет в чьём-нибудь теле.

Они шли неторопливой рысью. Медленно, неторопливо, уверенно — как идут те, кто знает, что им некого бояться.

Лео знал, что эта неторопливая рысь может смениться галопом, а реющие высоко над головами вымпелы на пиках — могут опуститься вниз, на уровень груди стоящего пехотинца и тогда… тогда стальная река сметет все на своем пути. Говорят только одна пехота может противостоять «Крылатым» и это гельвецийские пикинеры в своем знаменитом строю. Однако до сих пор эти две силы так и не встретились в бою.

Тройка за тройкой, «Крылатые» втягивались в ущелье. Кони шли тяжело, мерно, размеренно — копыта впечатывались в землю с тупым, гулким стуком, от которого, казалось, дрожал сам воздух. Сталь скрежетала о сталь, поскрипывала кожаная сбруя, звенели стремена. Над колонной плыл стяг с мантикорой — потёртый, в подпалинах, но всё ещё гордо реющий на ветру.

Колонна шла и шла, а конца ей всё не было.

— Это же те самые твари что мимо проскакали… — ворчит кто-то из пехотинцев десятка Мартена, не то Йохан, не то Лудо.

— Да расслабься, пехота… — бросает Рудольф: — мы теперь одним миром мазаны, кончилась война, не слышал, что ли? Лео! Эй, Лео, ты что творишь⁈ — он бросил взгляд вниз, в ущелье.

Ровный, идеально геометрический строй мертвецов Третьего Пехотного, до сих пор стоящий пиками в сторону Прорыва — шевельнулся. Как слаженный механизм, как шестеренки в часах — пехотинцы подняли пики вертикально над головами, развернулись в сторону дороги, передние ряды — припали на колено, и все вместе — опустили острия наконечников своих длинных пик навстречу колонне кавалерии.

— … тяжелая кавалерия Освальда. «Крылатые». — повела плечом Хельга де Маркетти, вставая рядом: — никогда не думала, что увижу их так близко и в такой момент, когда у меня совсем не осталось энергии.

— Баттеримейстер и все остальные, кто за Арнульфа воевал — остыньте. — поднимает руку Рудольф: — тебя особенно касается, малыш. Это ж рыцари Освальда.

— Это-то меня и волнует…

* * *

Пыль.

Она скрипела на зубах, забивалась под воротник, оседала серой коркой на потном крупе коня. Освальд сглотнул вязкую слюну. Горло саднило. Хотелось пить — обычная, привычная жажда марша, которую он давно научился игнорировать.

Ущелье открылось за поворотом дороги.

Освальд натянул поводья. Конь мотнул головой, останавливаясь. Позади скрипнула упряжь, лязгнуло железо, и по колонне эхом прокатилось: стой, стой.

Впереди, перекрывая проход дальше по ущелью стоял Третий Пехотный Полк короля-узурпатора, молодого Арнульфа. Полк-приманка, полк-жертва, отданный на растерзание, чтобы отвлечь его внимание от основной армии узурпатора, который сейчас наверняка маршировал к столице. Полк, который он разгромил походя — даже не став утруждать себя и своих людей уничтожением основной массы пехоты, ведь без легкой кавалерии унгарнцев, без тяжелой рыцарской конницы барона фон Штауфена, без батареи мобильной магической артиллерии и без обоза пехота была обречена. «Крылатые» ударили во фланг коннице фон Штауфена и разгромили ее наголову, он лично кричал старому упрямцу чтобы тот сложил оружие и сдавался, но барон лишь прорычал проклятье и поднял свой меч… знатный был рубака. Магов уничтожили засадой, единственный холм, откуда ведьмы Арнульфа могли нанести удар — был заранее помечен и огненные заклинания полетели четко по адресу из-за горы, откуда никто не ожидал удара. Обоз сдался сам. Остались лишь восемь сотен пехотинцев, больше половины — тяжелая панцирная пехота с щитами и пиками.

Грозная сила сама по себе, тяжелая пехота, ощетинившаяся пиками, могла устоять даже под атакой рыцарской конницы, если есть внятное командование и жёсткая дисциплина, если пики держат ветераны, если никто не дрогнет и не нарушит строй. Но все это не имело ни малейшего значения, ведь Третий Пехотный больше не существовал как боевая единица. Без обоза, без припасов, лошадей, поддержки конницы и магов полк перестал быть боевой единицей, став несколькими сотнями пеших людей с острыми палками.

Освальд прищурился от солнца. Смотрел на людей впереди, перегородивших проезд в ущелье. Он уже вычеркнул их из списка угроз. Восемь сотен пехотинцев без припасов, со всех сторон окруженные легкими конными разъездами «Алых», не дающими им не отдохнуть ни пополнить запасы съестного… сколько дней еще они бы протянули? С момента битвы прошло уже три дня они должны быть измотаны. Их должна мучать жажда и одолевать слабость от голода.

Освальд нахмурился, присматриваясь к тем, кто преградил им путь.

Ряды сомкнуты. Щит к щиту. Плечо к плечу. Так плотно, что между ними не проскользнула бы и мышь. Пики подняты — хищный стальной лес, ощетинившийся навстречу. И все — строго под одним углом. Будто их выровняли по невидимой линейке. Четыре шеренги в глубину.

— Третий Пехотный… — протянул кто-то рядом. Барон Кресси поравнялся с ним и сейчас — разглядывал строй пикинеров в ущелье, привстав на стременах: — какие крепкие парни. Стоят как на параде, Твое Высочество. Не нравится мне это. Пепел… пепел видел?

— Видел. — роняет Освальд. Действительно, ветер гоняет серую пелену пепла под ногами у пехотинцев, стоящих как каменные статуи и он — знает цену этому пеплу.

— Значит хотя бы одну атаку демонов они отбили. И я не вижу ни раненных, ни мертвых. Крепкие парни. — барон опускается в седле: — как же хорошо, что мы больше с ними не воюем, а?

— … помолчи. — говорит Освальд. Он и сам видит, что в Третьем Пехотном крепкие парни — по тому как они стоят. Ни один солдат не кашлянул. Никто не переступил с ноги на ногу, сбрасывая оцепенение в затёкших мышцах. Никто не опустил тяжелую пику ни на дюйм. Они стояли как каменные изваяния, будто замерли, превратились в статуи. Он уже видел такое — один раз. Так стояли лучшие гельвецийские пикинеры, те, самые что так и не сдались во время битвы при Кресси. Им предлагали сдаться, все было уже кончено, поле битвы осталось за Лилиями, фраги Алых Роз были втоптаны в грязь и единственный квадрат в центре поля, где на синем была только кровь — это было каре тяжелой гельвецийской пехоты. Сражаться не было смысла, никто не стал бы биться с ними на равных, подвели магов, расчертили круги и предложили сдаться — или смерть в огне. Смерть от огненных заклинаний. Пики не дрогнули, никто не сдался. Обычно после битвы у кавалерии куча работы — скакать за бегущими и добивать остатки. Гельвецийская пехота в плен не сдавалась, все до единого полегли на том поле.

Вот и сейчас — острия пик не дрогнули.

Ветер погнал по камням сухой сор, бросил облако пыли прямо в лица первого ряда. Несмотря на опущенные вниз забрала глухих шлемов — он ожидал что кто-то вздрогнет, поведет плечом, чуть опустит пику.

Никто не шевельнулся.

Он заставил себя отвести взгляд. Правее, на скальный уступ, нависающий над дорогой. Оттуда к ним, легкой, скачущей походкой двинулся человек. Он сразу узнал этот широкий разворот плеч и потёртый красный плащ. Рудольф. Сотник «Алых Клинков». Чертовы наемники.

За спиной у него стояла кучка людей, так непохожая на стальной, геометрически выверенный строй внизу ущелья.

Десяток пехотинцев, несколько кавалеристов из «Алых», люди Рудольфа, девушки в мантиях магов, одна почему-то в зеленом платье, и чуть в стороне — еще одна.

Тёмная одежда. Прямая спина. Ветер трепал её волосы, но она смотрела на Освальда сверху вниз абсолютно спокойно.

Элеонора фон Шварц. Он помнил ее по осаде Вардосы.

Освальд тронул коня шенкелями. Шаг. Ещё шаг. Он выехал вперёд один. Подковы цокали по камням — слишком звонко, слишком громко в этой звенящей, мертвенной тишине. Конь под ним вдруг занервничал, захрапел, начал косить лиловым глазом на неподвижный строй пехоты. Животное не хотело идти вперёд.

Рудольф легко спустился с уступа. Остановился на дороге, в десяти шагах от всадника.

Поза наёмника изменилась. Он больше не стоял как подчинённый перед нанимателем. Плечи расслаблены, ноги на ширине плеч, рука небрежно лежит на эфесе. Равный перед равным.

— Рудольф, — голос Освальда прозвучал хрипло. Пыль в горле.

— Ваше Высочество.

Пауза. Только порыв ветра унес пустые слова куда-то вдаль.

— Твои люди ушли, — констатировал Освальд, глядя на пустую дорогу позади наёмника.

— Ушли. Контракт закрыт. Война закончилась, Ваше Высочество. Вы же знаете — перемирие. Нет больше врагов среди людей — так кажется святоши говорят?

— А ты остался.

Рудольф кивнул. Он медленно обернулся — сначала на женщину на уступе, затем на ощетинившийся пиками строй.

— Кто-то должен был встретить вас, лорд. И объяснить.

Освальд сжал поводья. Конь под ним снова нервно переступил копытами. Взгляд Освальда против воли вернулся к пехоте. К глухим забралам, к черным, как будто сожжённым яростным пламенем доспехам.

— Третий Пехотный, — произнёс Освальд. Тронул бок своего коня шенкелями, подъехав чуть ближе: — Какие крепкие парни. Я не думал, что они… выстоят так долго.

Рудольф посмотрел на него снизу вверх.

— А они и не выстояли, Ваше Высочество…