В цехе пронзительно звенели пилы. Каждая пила была похожа на солнышко. И от этого солнышка бежали золотые лучи опилок. Работа была самая простая: сунешь под огненный диск доску, нажмешь на нее — и расползется доска на две части.

Раз в неделю приезжала к нам врачиха, как мы ее называли. Я ее боялся. Она ощупывала нас железными пальцами, курила и приговаривала грубо:

— Кто же это в нашей жизни хнычет, а?

Потом мыла руки. И однажды я слышал, как она бормотала про себя: «Боже мой, какая худоба, эти подростки. Война… Война». И ее бормотания мне напоминали заговоры старой колдуньи.

Ели мы мало. И я иногда замечал за собой: нагнешься — и вдруг серая дымка зальет голову и глаза. В такую минуту и произошло несчастье. Я не заметил, как вместо пилы надвинулось на меня пронзительное солнце, и обожгло, и ударило по глазам. Потом где-то кричали: «Мальчонку убило!» А я думал: вот, кого-то убило. И хотел тоже узнать, кого же это убило, все хотел побежать и не мог…

А в ушах звенело: убило! убило! убило!

Потом я лежал в белой палате и видел перед собой нашу врачиху. Мне было больно, очень больно, но она говорила грубым басом:

— Кто же это в нашей жизни хнычет, а?

Она трогала меня руками, от которых пахло табаком. Я от испуга переставал плакать.

Я стал поправляться. Иногда страшная врачиха задерживалась у моей кровати. Глаза у нее были темные, лицо скуластое. И говорила она жестковато, ровно, словно допрашивала:

— Отца с матерью нет? А где жил? Папиросами торговал… Да, гадко. А вот учиться надо.

Нет, все-таки я ее очень боялся. Нянечка у нас была добрал, и она рассмеялась, когда я рассказал ей про врачиху.

— Она хорошая. У нее муж погиб на фронте, ребенок умер. А она вон, басит, как будто ничего и не было…

Скоро меня выписали. Сама врачиха вышла меня проводить. Она курила папиросы и говорила резковато:

— В детдоме будешь жить, я договорилась. Учись. Это нужно. Может, я когда зайду…

Она осеклась. Я посмотрел и впервые увидел, что она совсем не страшная, рта наша врачиха. И еще я понял, что, может быть впервые, надо сказать уже ей:

— Кто же это в нашей жизни хнычет, а?