Подъём был не в три. Подъём был в два пятнадцать, потому что, как потом объяснил Игорь Быков, сказав это с лицом человека, который сам не рад:

— В три — это уже должны выйти. А до этого ещё надо успеть проклясть и обматерить Морозова, чтобы он не слышал естественно, поссать, пожрать, загрузиться и построиться.

Казалось, глаза закрыл секунду назад, а уже над ухом шипят:

— Серый, вставай.

Я распахнул глаза. В казарме горела одна жёлтая лампа под потолком, над постом дневального, остальная часть помещения тонула в полутьме. Все вокруг двигались, быстро, но без суеты — как люди, которые эту процедуру проходили десятки раз. Никто не орал «подъём» на всю роту, никто не бегал в трусах. Бойцы второй группы молча натягивали на ноги сапоги и ботинки, затягивали ремни, пили чай, который из большого чайника всем наливал дневальный.

Я сел, и грудь сразу напомнила о себе тупой болью. Болело явно меньше, чем вчера, но всё равно…

— Живой? — спросил Равиль, застёгивая разгрузку.

— Пока да.

— Отлично. Значит, грузить можно.

На тумбочке меня уже ждала кружка кипятка, в котором густо плавали хлопья черного чая.

— Хавай и пей чай. Сейчас в столовую не идём, — бросил Санжар. — Ночью повара только офицерам рады.

К чаю выдали по куску хлеба с холодной тушёнкой прямо из банки. Жрать в такую рань не хотелось, но я через силу затолкал всё в себя. Остальные тоже ели без аппетита, как заправляют машину перед дорогой.

Потом началась загрузка. Вот тут я понял, что вчерашние разговоры были не для красного словца. Разгрузка, уже набитая двумя лентами и гранатами. Потом РД, где ещё одна лента лежала и короб на двести патронов. Потом фляга, сапёрка, штык-нож. Потом на шею ПКМ.

— Сотку сразу заряди, — Равиль от меня не отходил, как нянька вокруг меня бегал.

— Да помню я… — Я вздохнул, и оставшийся короб защелкнул на пулемете — Готово.

Кроме личного снаряжения, по группе распределяли и общий груз. Каждому по пулемётной ленте в РД положили ещё вчера, а сейчас Быков раздал остальное. Чернову и Веберу достались по две мины МОН-50. Богдану — три килограмма тротила и взрыватели. Лобанову — радиостанция и запасные аккумуляторы. Мусе — сигнальные мины и ракеты. Санитар Ивлев нёс медукладку. Каждый что-то нес. Дополнительный сухпай, воду, снаряжение. Даже саперная лопата, которую нес только я, оказывается была общим имуществом. В горах лопата скорее всего не пригодится, разве что на длительной дневке для гигиенических нужд или при установки мин, но всё равно — хоть одна, а должна быть у группы.

Никто не выглядел счастливым. Даже Равиль уже не шутил. Только Морозов, вошедший в расположение ровно в два сорок, выглядел бодрым и даже каким-то подозрительно довольным.

— Чего морды кислые? — Оглядел он нас. — Шевелитесь. Через пять минут у машины.

Он остановился напротив меня, смерил взглядом сверху вниз.

— Серёгин, как самочувствие?

Я хотел честно сказать: «Как у барана перед забоем». Но ответил по уставу:

— Нормально товарищ старший лейтенант.

— Хорошо, — удовлетворённо кивнул Морозов. — А то вздумал мне тут сачковать. В моей группе симулянтов не любят, учти. Ты тут вообще авансом.

Во дворе базы стояла ночная темень, только над штабом и возле стоянки техники горели редкие лампы. Воздух был ледяной, сухой. После тёплой казармы мороз продрал мгновенно.

У ворот базы с заведенным двигателем стояла БРДМ и возле неё уже лежала куча дополнительного груза: цинки с патронами, РДВ с водой, батареи для рации, мешки с продуктами, «улитки» к АГС.

— И это тоже наверх? — спросил я обречённо.

— Ага, — с удовольствием подтвердил Лобанов. — Добро пожаловать в альпинистический кружок имени товарища Морозова.

Груз быстро раскидали по людям. Мне сверху к патронам ещё сунули пятилитровую канистру. Литр воды весит один килограмм, так что получается пять кило сверху мне накинули. Я принялся было жалеть себя несчастного, но быстро прикусил язык, когда увидел сколько на себя навесили остальные. Меня явно пожалели, я по сравнению с остальными буквально налегке иду. Тот же Али пер на себе «улитку», которая весила почти пятнадцать килограмм, и РДВ — 12, то есть двенадцать литров воды.

Колонной, молча, мы двинулись на выход. БРДМ ползла впереди, урча двигателем в темноте, фар никто не включал. Зачем она нам, если мы не едем внутри или на броне, а всё несем на себе, я понял, только когда мы прошли метров триста. Наша группа подошла к паромной переправе через Кунар.

Паром в Асадабаде не был специализированным военным судном. Это было кустарно сделанное, довольно примитивное и ненадежное инженерное сооружение. Он представлял собой плоский деревянный настил на понтонах из бочек, который двигался вдоль натянутого через реку стального троса. Паром перетягивался вручную бойцами, а возвращался назад с помощью лебедки. Вот для этого как раз БРДМ и понадобилось. Точнее лебедка от него. Ну и прикрыть нас на переправе тоже должен был БРДМ, если придется.

Паром был совсем не большим и мог принять за один раз ограниченное количество бойцов, не больше взвода, а может даже и меньше. Он был предназначен только для людей и легких грузов. Бронетехника переправиться на нем не могла, поэтому, как мне шёпотом пояснил неугомонный Равиль, она всегда шла в обход через бетонный мост в районе Наубада, который находился аж в десяти километрах от базы.

Переправились мы шустро, несмотря на быстрое течение реки и её ширину, которая составляла в районе переправы не менее ста метров. Было видно, что для парней это привычное дело. Мы дружно взялись за канат, и вскоре уже были на другом берегу Кунара.

Дальше начиналась чернота, а над нами нависала крутая гора. Куда как круче, чем те, на которых мы тренировались в Чирчике. Морозов снял с плеча автомат и тихо сказал:

— Всё. С этого места не базарим. Дистанция пять метров. Идём след в след. На камнях не греметь. Головной — Чернов, замыкающий — Саевич. Курить забыли до возвращения. Если сверху или с кишлаков шум или свет — всем мордой в склон и не шевелиться. До рассвета нам надо незамеченными дойти до серпантина. Для Серёгина отдельно поясняю — идем два километра. Это одно из самых опасных мест. Густые заросли кустарника, каменистые берега и террасы с посевами. Хоть сейчас и зима, но видимость тут всё равно хреновая. Здесь же находится кишлак Шинкорак. Этот участок проходим максимально быстро и бесшумно. Главная задача — проскочить кишлак до того, как залают собаки или кто-то из местных подаст сигнал духам. Вопросы?

Вопросов не было. Нет, они, конечно, были. По крайней мере у меня, но я их задавать Морозову не стал. Точнее один вопрос. И был он в принципе простой — как, мать его, туда вообще можно быстро идти и куда-то подняться со всем тем, что на нас навесили? Например, на Равиля по моим скромным подсчетам даже больше шестидесяти килограмм загрузили.

— Вторая группа, пошла, — скомандовал Быков.

И мы пошли.

Первые минуты я просто пытался приноровится к тяжести. Всё на мне висело, давило, тянуло вниз. Пулемёт норовил бить прикладом по бедру, пока я не додумался зажать приклад подмышкой, вода в канистре переливалась, пытаясь меня завалить то на один бок, то на другой, лямки разгрузки тёрли шею. Я с ужасом подумал, что сотру её до крови, но вскоре увидел, что у впереди идущего бойца поднят воротник бушлата, и поспешил сделать тоже самое. Было тяжело, но тело пока было свежее, дыхание ровное, и я ещё был довольно бодрый.

Шли цепочкой, след в след. Впереди, едва различимый в темноте, двигался Чернов. За ним Игорь. Я оказался примерно в середине колонны, рядом с Лобановым и Морозовым — видимо специально, чтобы в случае чего не потерялся и не сломал маршрут своей неопытностью. Позади меня шёл Равиль, и я прямо чувствовал его взгляд между лопаток. Как надзиратель смотрит на каторжника.

Тропа сначала шла вдоль реки. Если это вообще можно было назвать тропой — просто узкая полоска вытоптанной земли между камнями, кустарником и обрывом к воде. Кунар слева шумел глухо и тяжело. Ночью его не было видно, только было слышно, как вода бьется о камни. От реки тянуло сыростью и ледяным воздухом.

Справа нависал склон, поросший колючим кустарником. Голые зимние ветки цеплялись за разгрузку, за рукава, за ремни. Несколько раз я чувствовал, как что-то сухо скребёт по коробу пулемета.

Никто не разговаривал. Слышно было только шорох сапог по камням и тяжёлое сопение людей под грузом. Иногда кто-то впереди поднимал руку — колонна замедлялась, обходя валун или осыпь. Потом снова двигались.

Я быстро понял, почему Морозов сказал «максимально быстро». Тропа шла буквально в нескольких десятках метров от кишлака. Его в темноте почти не было видно, но угадывались чёрные прямоугольники саманных стен дувалов, редкие силуэты деревьев, где-то белела крыша. Оттуда доносился запах дыма и навоза. Чужая жизнь спала совсем рядом. И это почему-то нервировало сильнее, чем если бы вокруг была просто дикая пустота.

Ты идёшь, как вор, под чужими окнами. Если тут кто-то проснётся и увидит тебя — утром по твою душу могут прийти не соседи с палками, а бородатые мужики с автоматами.

Один раз в кишлаке действительно гавкнула собака. Коротко. Сонно. Вся колонна мгновенно вжалась тропу. Я даже не понял, как это произошло — секунду назад шёл, а уже лежу на земле, не дышу, пулемёт врезался в грудь, РД сверху давит как могильная плита. Никто не шелохнулся.

Собака ещё пару раз лениво тявкнула и заткнулась. Где-то далеко в кишлаке скрипнула дверь. Послышался кашель. Я почувствовал, как по спине под тельняшкой побежал холодный пот.

Лежали так, наверное, минуты две. Потом впереди тихо щёлкнули пальцами — условный сигнал. Колонна снова поползла вперед.

Теперь я шёл уже совсем по-другому. Каждый шаг старался делать осторожно, не цепануть камень, не хрустнуть сухой веткой, не брякнуть пулемётом. И при этом ещё держать темп. Странное дело — груз вроде никуда не делся, но пока мы шли мимо кишлака, я о тяжести и своей больной груди даже забыл. Страх отлично работает вместо допинга.

Через какое-то время кишлак остался позади. Саманных стен больше не было видно, запах дыма исчез. Тропа стала чуть шире и вышла на каменистую террасу. Морозов поднял кулак. Колонна остановилась. Он прислушался, потом обернулся и еле слышно сказал:

— Нормально. Проскочили.

Я только сейчас понял, что всё это время шёл, стиснув зубы. Равиль тихо ткнул меня кулаком в спину:

— Ну что, пулемётчик, жив?

— Пока да.

— Отлично. Это была пока только прогулка.

— А что тогда не прогулка?

Равиль кивнул куда-то вверх. Я поднял голову. И увидел. Даже в темноте, на фоне более светлого неба, было видно, как по склону змеёй уходит вверх узкая нитка серпантина. Не дорога — издевательство. Каменная лента, врезанная в гору бесконечными петлями. Снизу она казалась почти вертикальной. У меня внутри нехорошо сжалось.

— Нам туда? — спросил я шёпотом, уже зная ответ.

Санжар, стоявший рядом, усмехнулся без капли веселья:

— Нет, Серый. Нам, к сожалению, ещё выше. Но сначала да — туда.

Морозов дал рукой короткий взмах. Колонна снова тронулась. По серпантину мы пошли не прямо по его полотну, а взяли чуть левее, в склон. Сама тропа, даже отсюда различимая как светлая полоска среди камней, никого не прельщала. По ней когда-то ходили ослы, караваны, местные жители — а значит, её могли минировать хоть вчера, хоть месяц назад. Для духов это вообще было любимое дело: сунуть пару итальянских или китайских мин под неприметный камень, а потом спокойно ждать, когда кто-нибудь наступит.

Поэтому шли не по тропе, а рядом. Где по сыпухе, где через кусты, где цепляясь руками за камни и корни.

Сразу стало тяжелее. Если раньше тропа, проходящая мимо кишлака, хоть как-то вела, то теперь каждый шаг приходилось выбирать самому. Под ботинком то съезжал мелкий щебень, то вдруг оказывалась пустота, то острый камень больно бил в подошву. ПКМ на груди тянул вниз, саперная лопатка цеплялся за ветки, РД всё время норовил перевесить назад.

Но странное дело — после того кишлака я действительно почувствовал себя лучше. Грудь, которая ещё час назад ныла на каждом вдохе, почти не беспокоила. Дышать, конечно, было тяжело, но уже не так, чтобы хотелось лечь и сдохнуть. Ноги тоже работали ровно. Организм, видно, окончательно понял, что выбора ему не дают, и перестал ныть.

Я даже поймал себя на мысли, что иду сейчас увереннее, чем в самом начале выхода. Наверное, человек ко всему привыкает. Даже к перспективе навернуться с горы ночью.

Склон справа нависал почти стеной. Колючий кустарник цеплял за плечи, царапал кисти. Слева, наоборот, темнела пустота. Конечно не пропасть, но настолько крутой спуск, что его было вполне достаточно, чтобы если поскользнёшься — катиться долго, шумно и, скорее всего, с концами. Поэтому вся колонна шла каким-то странным полубоком. Каждый старался держаться ближе к скале, почти прижимаясь к ней плечом.

Иногда кто-то впереди срывал камень. Тот сначала тихо щёлкал по уступам, потом вдруг с глухим стуком уходил вниз, и все замирали, слушая — не разнесётся ли звук слишком далеко.

Ночь в горах вообще обманчивая. Днём кажется — ну ударился камень о камень, что такого? Почти не слышно. А ночью любой шорох слышен так, будто ты в пустой комнате ложкой по тазу ударил.

Подъём становился всё круче. Минут через десять я уже шёл, уткнувшись взглядом в ботинки впередиидущего. Смотреть по сторонам не хотелось — только лишний раз увидишь, сколько ещё вверх. Главное правило любого длинного подъёма я понял быстро: не поднимать голову без необходимости. Увидишь всю эту бесконечную змею серпантина — и морально сдохнешь раньше, чем физически.

Сопение вокруг стало громче. Ремень ПКМ впивался в шею, я вспотел под бушлатом, будто сейчас была не январская ночь, а июльский полдень. Хотя воздух оставался ледяным. Самое мерзкое в горах — лицо и руки у тебя мерзнут, а спина под РД мокрая как после бани.

Через какое-то время Морозов поднял кулак. Все остановились. Я согнулся, упёр руки в колени, стараясь дышать тихо и глубоко.

— Не садиться, — почти беззвучно прошипел Морозов. — Сядешь — потом не встанешь.

Очень мудрое замечание. Особенно когда ноги уже напоминают две чужие деревянные палки.

Постояли секунд тридцать. Ровно столько, чтобы сердце перестало выскакивать через рот, и ровно недостаточно, чтобы действительно отдохнуть.

— Пошли.

И снова вверх. Серпантин делал петлю за петлёй. Иногда казалось, что мы уже прилично набрали высоту, но после очередного поворота выяснялось, что это была только первая ступенька из десятка. Я один раз всё-таки поднял голову и сразу пожалел. Где-то далеко наверху, почти у линии хребта, темнели крошечные фигуры головного дозора. То есть даже до них нам ещё пилить и пилить.

— Твою мать… — выдохнул я себе под нос.

— Серёгин! — Злым шёпотом одернул меня старлей — Заткнись!

А я и не собирался дальше ничего говорить. Дыхалки хватило только чтобы выругаться. Дальше шли молча. Медленно, упрямо, шаг за шагом. Десять-пятнадцать минут подъёма, потом короткая остановка на полминуты, максимум на минуту. Не столько отдых, сколько дать людям перевести дыхание в норму и головному дозору — осмотреть следующий участок.

Каждый такой привал выглядел одинаково. Морозов или Быков поднимали кулак — колонна замирала. Передние двое-трое расползались чуть выше и в стороны, припадали к камням, всматривались в склон, в гребень, в соседние распадки. Несколько секунд тишины. Потом один из них махал рукой — чисто. И снова:

— Пошли.

Никто не садился. Морозов был прав — сядешь на этих остановках, потом себя с земли не оторвёшь. Стояли, согнувшись под грузом, жадно хватая холодный воздух.

Я сначала считал такие привалы. После пятого сбился. Время в горах вообще течёт странно. Поднимались мы чуть более двух часов, а по ощущениям — прошла целая ночь и половина жизни.

Темнота вокруг понемногу начала редеть. Сначала просто исчезла чернильная густота неба. Оно стало серым, потом на востоке появилась узкая бледная полоска, будто кто-то ножом надрезал край мира и оттуда просачивался тусклый свет. Горы начали проявляться из мрака медленно, не сразу. Сначала — как смутные чёрные громады. Потом проступили контуры хребтов, один за другим, уходящие в даль. За ближним — ещё один, выше. За ним — третий. И так до самого горизонта. Каменные волны, застывшие навечно.

Когда стало светлее, я впервые толком увидел, куда мы вообще забрались. И невольно даже забыл на секунду, как мне тяжело. Это было… красиво. По-настоящему красиво.

Над дальними вершинами уже занимался рассвет. Снег там, наверху, лежал розоватый, блестящий, будто его слегка мазнули кровью и золотом. Ниже шли серые, фиолетовые и бурые склоны, изрезанные оврагами и каменными осыпями. Где-то торчали редкие тёмные деревья и кустарник, где-то склон был совсем голый. Воздух стал прозрачный до невозможности. Казалось, что соседний хребет рукой достанешь, хотя до него километров восемь, не меньше.

Внизу, далеко под нами, лежала долина у слияния рек Печ и Кунар, зажатая в узком и длинном ущелье. Тот самый кишлак, мимо которого мы ползли ночью, теперь казался игрушечным: несколько квадратных коробочек дувалов, тонкие струйки дыма, маленькие пятна садов. И база нашего отряда — как на ладони, во всех подробностях. С окрестных гор просматривалось всё: плац, казармы, вертолетная площадка, артиллерийские и зенитные позиции, окопы, посты охраны…

Серпантин, по которому мы шли, извивался вниз светлой ниткой, теряясь среди камней. Ещё дальше тянулись ленты рек — тускло-свинцовые в утреннем свете. И вокруг — ни одного признака нормальной человеческой жизни. Только камень, небо и тишина.

Такая тишина бывает, наверное, только в горах ранним утром. Даже ветер ещё не поднялся. Никаких птиц, никаких машин, никаких голосов. Мир будто замер перед тем, как проснуться.

Я поймал себя на том, что смотрю по сторонам, как дурак. Серёга, поздравляю, подумал я. Ты прёшься с пулемётом хрен знает куда, возможно навстречу духам, у тебя трещат рёбра, а ты любуешься пейзажем. Но ничего поделать с собой не мог. Красота действительно пробирала. Чужая красота. Холодная. Равнодушная.

Этим горам было абсолютно плевать, кто тут ползёт по их склонам — советский спецназ, караван духов, пастух с ослом или одинокий турист. Они стояли здесь тысячи лет до нас и простоят ещё столько же после.

Я бы, наверное, и дальше придавался философским размышлениям, но впереди Морозов внезапно опустился на одно колено и резко поднял сжатый кулак.

Колонна замерла. Морозов смотрел куда-то вверх, в сторону следующего перегиба серпантина, на наш головной дозор. Я тоже перевел туда взгляд.

Быков лежал у камня с биноклем, напряженно во что-то вглядываясь. Потом обернулся, ткнул пальцем вперед, и провел ладонью у своего горла. Морозов, и остальные спецназовцы отреагировали мгновенно. Секунда, и они уже ощетинились стволами, распределив сектора наблюдения и обстрела. Я тоже замешкался не на долго. Вспомнив слова Быкова, который лично говорил мне, что делать в такой ситуации, я развернулся вправо и прижав пулемёт к плечу, взял в прицел гребень хребта.

— Всем вниз. К распадку. — Прошептал мне на ухо Морозов через пару секунд — Быстро Серёгин, но без шума. Духи.

У меня внутри сразу всё похолодело.