Равиль привёл меня обратно в расположение и только там разрешил свалить всё это железо на пол у койки.

— Фух… — выдохнул я, осторожно прислоняя ПКМ к спинке кровати. — Если это называется «жить можно», то как тогда выглядит «тяжело»?

— Тяжело — это когда ты это все в горы попрешь, да ещё с заряженными лентами, плюс вода, сухпай, спальник, плащ-палатка, МСЛ, гранаты, сигналки. — Невозмутимо ответил татарин. — Но ты не отвлекайся. Сейчас будет самое любимое занятие каждого советского воина: подготовка к войне вручную. Сейчас сдаёшь пулемёт и автомат в КХО, потом идём за патронами. Сегодня ты не отдыхаешь. Сегодня ты становишься нормальным пулеметчиком.

В КХО нас встретил дневальный, молча открыл дверь под присмотром дежурного. Я сдал автомат, пулемёт, запасной ствол. Оружие поставили в пирамиду, пулемёт — отдельно, на полку.

Едва вышли, Равиль потащил меня дальше.

— Теперь боеприпасы.

На складе боепитания пахло цинком, деревом и смазкой. Старшина, которому Равиль сунул какую-то бумажку, долго смотрел на меня, потом на Равиля, потом снова на меня.

— Этот? Молодой после санчасти?

— Этот.

— Сразу в группу?

— Ага.

Старшина хмыкнул.

— Весело у вас там, во второй.

Выдали патроны к автоматам и пулемету, пустые ленты. Патронов было много. Видимо не только на меня одного. Всё это добро мы утащили не одни: к нам присоединились Санжар и высокий рыжеватый парень с веснушками, которого звали Витька Чернов. Витька почти не говорил, только сопел и таскал ящики так, будто они были набиты не патронами, а ватой.

Мы сгрузили это всё прямо в расположении второй группы. Витька шустро вскрыл цинки, Санжар откуда-то притащил груду магазинов и ещё лент, и мы принялись набивать их патронами. Магазинов к автомату было штук двадцать, не меньше, но справились мы с ними довольно быстро. Потом мы вскрыли цинки с патронами к пулемету и сели за ленты. Машинка Ракова, а по-простому «мясорубка», была намертво закреплена к массивному столу, стоящему прямо в расположении группы. Судя по состоянию станка, пользовались им очень часто. Работали втроем: один засыпает патроны, второй крутит ручку, третий принимает ленту. На цинк уходило всего минут пятнадцать. Потом мы сидели, сращивали звенья лент по двадцать пять патронов в ленты длиной сто и двести, и укладывали их в короба. Сращивать ленты нужно было вручную.

Когда я открыл первый короб, то даже сначала завис в растерянности. Внутри он был оклеен изолентой в несколько слоев.

— Это чтобы патроны не гремели — Заметив мой взгляд пояснил Санжар — Ленту слишком плотно не укладывай, чтобы свободно выходила.

Когда мы закончили с патронами, Равиль мне передохнуть не дал. Он ткнул пальцем под кровать соседней койки. Там лежала трофейная китайская разгрузка, уже набитая магазинами и гранатами. К лямкам разгрузки изолентой были примотаны РОПы и РСП, а также один ИПП.

— Видишь? Вот так должно быть у тебя. Чтобы по тревоге схватил — и побежал. А не искал в темноте что где валяется. Правда твой «лифчик» придётся переделать, учитывая, что ты с пулеметом таскаться будешь. И сделать это надо прямо сейчас. Я покажу как.

Следующие часа полтора я сидел на койке и занимался тем, что вручную готовил личный комплект для регулярного убийства себе подобных. Под контролем Равиля, который похоже взял надо мной личное шефство, я распорол по швам перегородки между нагрудными карманами на трофейной разгрузке, и перешивал крепление клапанов. Это нужно было сделать для того, чтобы вместо магазинов в получившийся один большой подсумок теперь помещалось две ленты по сто патронов. По совету Равиля я так же нашил подкладки под плечевые лямки, из шинельного сукна, чтобы они не врезались в плечи под тяжестью получившейся конструкции.

— Пойдет пока на первое время. — Оценил моё творчество татарин, когда я посчитал, что закончил. — Ленты сразу туда уложи, и патронов штук десять россыпью кинь, чтобы ленты сращивать. Сейчас подсумок внизу брезентом ещё усиль, чтобы не порвался, и пару сумок под короба сшей, чтобы по бокам цеплять. Пока так, а потом сам разберешься походу, как удобнее. Тут у нас стандарта нет, все всё под себя делают.

— Звиздец — Выругался я — Куда ещё-то? И так эта херня почти неподъёмная.

— Запомни сынок, — назидательно сказал мне гранатометчик, — патронов всегда бывает или очень мало, или просто мало, но больше уже не унести.

Пока я этим возился, вокруг постепенно собирались бойцы моей новой группы.

Санжара и Равиля я уже довольно хорошо знал, с Витькой познакомился, когда снаряжал патроны, остальных я конечно же уже видел в бою, но по именам не запомнил.

— Поздравляю. Теперь ты наш новый ишак. — Невысокий, коренастый казах с перебитым носом и в звании сержанта остановился возле меня разглядывая наваленные вокруг моей койки короба, ленты и разгрузку — Меня Алижан зовут, Али. Командир второго отделения.

— Почему сразу ишак? — Нахмурился я. Не со всеми похоже в группе у меня будут хорошие отношения…

— Потому что пулемётчик. Самая уважаемая скотина в горах. — Заржал стоящий у Али за спиной худой парень — Сразу после радиста. Лёня Лобанов, я как раз радист. Ты молодой на Али не быкуй, ишак в Афганистане скотина почитаемая, все караваны по горам на ослах передвигаются. Ну и у нас прижилось так пулеметчиков называть. Потому что много на себе таскает, и очень полезный в группе боец. И кстати, сразу предупреждаю, рацию руками не лапать, не бить, не садится на неё, беречь как маму родную. Ну и меня соответственно.

Лёня заржал как конь, бойцы групп тоже рассмеялись.

— Понял, — сказал я. — Радиостанция святая.

— Правильно мыслишь Серый. Без связи в горах никак.

Познакомился и с остальными. Старший сержант Игорь Быков — замок, командир первого отделения, Муса Оздоев — снайпер, Гриша Ивлев, тот самый, который меня бинтовал на горе — санитар, Богдан Бойко — минер, Миша Саевич, Володя Вебер и Рома Исаев. Полный интернационал: русские, украинец, белорус, казах, узбек, татарин, ингуш, немец, бурят и мордвин.

В общении все пацаны оказались простыми. Никто не пытался «щимить» молодого. Да, они относились ко мне покровительственно, свысока, но это было и понятно, они все были обстрелянные и опытные бойцы, а я был только в одном бою. И пусть я себя там не плохо показал, но до них мне было пока как до Луны раком. У многих были награды на груди: у Игоря — орден «Красной звезды»; у Мусы, Миши и Володи — медали «За Отвагу»; у Равиля и Богдана — «За боевые заслуги». И практически у всех имелись нашивки за ранения. Я как в кино про Великую Отечественную войну попал.

К вечеру под моей кроватью уже лежала укомплектованная трофейная китайская разгрузка. Равиль всё проверил два раза, заставил всё это меня надеть вместе с РД, флягой, ножом и пулеметом. Попрыгать, побегать, поползать.

— Вот сынок, теперь ты похоже на бойца.

— Спасибо, папа.

— Не дерзи, сынок. Я тебя ещё потом ходить научу.

Я даже расслабился немного в окружении этих повидавших виды бойцов. Обстановка была на удивление простая. Без строевого официоза, без долгих расспросов. Посмотрели, оценили, приняли к сведению. Но спокойно было недолго.

Когда я уже почти закончил укладывать разгрузку и засунул её под кровать, в расположение завалились двое старослужащих не из нашей группы. По рожам сразу видно — деды. Расхлябанная походка, наглые морды, ремни ослаблены. Один пнул сапогом мою койку.

— Это чё за молодой в дедовский угол заселился? Ты как тут оказался?

Я поднял голову.

— Я место не выбирал, куда сказали, туда и бросил кости.

— Кто сказал?

— Равиль.

— Правильно молодой, дедушек надо слушаться. — Тот что пнул кровать весело рассмеялся — Кстати. Дедушка устал, пить хочет. Давай, сгоняй за водой.

Я молча посмотрел на него. После Чирчика, после Ерёмина, после ночи в горах и пули в бронежилет — эта сцена воспринималась мной как-то мелко и даже скучно.

— Сам сходишь.

В расположении стало тихо. Несколько человек даже головы подняли. Дед моргнул.

— Чего?

— Вот когда за водой пойдешь, сразу уши промой. Сам сходи говорю.

Он сделал шаг ко мне.

— Ты, молодой, берега не попутал?

Я медленно встал. Грудь ещё ныла, но внешне показывать это я не собирался.

— Я тебе не молодой. Младший сержант Серёгин, командир отделения второй группы. Хочешь воды — ножками в умывальник или к бачку.

У того аж лицо вытянулось от такой наглости. Он уже явно собирался хватать меня за грудки, но тут с койки поднялся Равиль.

— Э, хорош. — сказал он тихо.

Потом встал Санжар. За ним Муса. Лёня даже не встал, только лениво добавил, не отрываясь от подшивания подворотничка:

— Вы бы шли отсюда ущербные. Серый сегодня не в настроении, ему официально документ выдали, что он контуженный.

Равиль усмехнулся:

— Когда на боевые будете ходить, тогда и пальцы гнуть будите. А пока сдрыснули пулей, пока табуреткой в морду не прилетело.

Несколько человек захохотали. Старослужащие мгновенно поняли расклад. С одной стороны — они. С другой — вся вторая группа Морозова, которую в роте, судя по их лицам, лишний раз злить не любили.

— Да больно надо, — процедил один. — Хер с вами, сами со своим слоном играйтесь.

И они ушли. Я выдохнул.

— Спасибо.

Равиль махнул рукой.

— Не за что. Эти в охрану базы как залезли, так оттуда и не вылезают с самого прибытия. Уроды… У нас Серёга внутри роты срач бывает, но своих людей мы в обиду не даём. Особенно если человек нам потом ленты таскать будет.

— Трогательно.

— Мы вообще душевные.

В этот момент в расположение вошёл Морозов. Как обычно — будто почувствовал, что где-то без него произошло что-то интересное. Окинул взглядом комнату, остановился на мне, на ПКМ, на разгрузке под кроватью, на коробах.

— Уже обжился?

— Так точно.

Старлей подошёл вплотную, посмотрел на мою грудь.

— А где нашивка?

— Какая?

— За ранение, Серёгин. Красная. Тебе в штабе выдали.

Я вспомнил, что действительно сунул её в карман вместе со справкой.

— Не пришил ещё.

Морозов прищурился.

— Почему?

— Не успел. Снаряжением занимался.

— Надо всё успевать Серёгин. Сегодня же пришьёшь как положено. Пусть все видят, что ты уже успел в бою побывать. Меньше тупых вопросов будет.

Логика в этом, как ни странно, была. Морозов ещё раз осмотрел мой комплект.

— Разгрузка говно, но лучше, чем штатная. Айбатов, это чья?

— Его. С последнего выхода принесли. Снаряжаем молодого как положено.

— Хорошо. — Кинул старлей — Завтра нужно будет погонять Серёгина, с полной выкладкой, чтобы понял, что к чему. Вам козлам горным тоже потренироваться не помешает, чуть не постреляли всех в последнем выходе. Быков, подъем в три и на выход. Понесем воду, хавку и БК на четвертый пост. Идем с полной выкладкой.

— Есть — Ответил Игорь без особого энтузиазма — Только у Серёгина освобождение от нагрузок на неделю.

— Хрен ему, а не освобождение — Зло рыкнул Морозов — Я что ждать буду, пока у меня пулеметчик отоспится на мягкой кроватке и жопу себе отъест? Из санчасти выписали, значит здоров. Завтра все без исключения идут! Готовитесь. Отбой в двадцать ноль-ноль.

Морозов ушел, а я непонимающе уставился на враз погрустневшие лица своих новых сослуживцев. Новость их явно не обрадовала.

— Я так понял ничего хорошего нас ночью не ждет? — Первым нарушил я молчание.

— Угадал. — Взохнул Игорь — Четвертый пост на Спинацуке расположен. Две тысячи сто семьдесят метров. Чистый подъем почти по вертикали тысяча двести. И это с полным БК нашим, плюс каждый понесет или мины, или патроны, или РДВ — 12. А, да, ещё гребанный сухпай, спальники и плащ-палатки. Считай кило по шестьдесят на рыло.

— Ебушки воробушки… — Побледнел я.

— Минимум восемь часов ходу — Подлил масло в огонь Муса — Там тропа постоянно простреливается и просматривается духами. Поэтому и ночью выходим. Медленно будем идти, с дорозведкой поворотов тропы. В горах ночевать придется, а потом…

— А потом как карта ляжет — Продолжил за Мусу Игорь — Может на посту переночуем и вниз, а может караван просто прикрытие для выхода группы на поиск. Если так, тогда три-четыре дня в горах будем болтаться. Жопу морозить. Иногда Морозов так делает.

Я посмотрел на свою койку, на аккуратно уложенную под ней разгрузку, на короба с лентами, на РД и вдруг очень отчётливо понял: санчасть была курортом.

— Три-четыре дня? — переспросил я. — Зимой в горах?

— А ты думал, мы туда чай пить ходим? — хмыкнул Равиль. — Вверх идёшь — лёгкие выплёвываешь. Вниз идёшь — колени отваливаются. Камни под ногами живые, каждый второй хочет тебя уронить. Воды всегда мало, жрать не хочется, но надо. Спать неудобно, срать страшно, курить нельзя, а ещё Пакистан рядом, и всякие сволочи по этим гребанным горам ползают.

— Особенно приятно, — добавил Лобанов, — когда лежишь ночью на склоне, под тобой камень в почку давит, сбоку камень в ребро, а ты не шевелишься, потому что внизу кишлак и собаки могут поднять лай.

— Собаки? — тупо переспросил я.

— Собаки, ишаки, бабы, дети, старики, духи, свои вертолёты, мины, — начал загибать пальцы Санжар. — Всё может тебя спалить. И про вертолеты я не шучу. Они если вооруженных людей в горах увидят, атаковать могут, так что обозначаться приходится хочешь-не хочешь. А если духи рядом? Вот так вот… Даже собственная фляга тебя может спалить, если брякнет. Насчет мин кстати. Даже если мы просто на пост полезем, то по тропе не пойдем, рядом, но не по ней. Минируют её постоянно. И наши дебилы, и духи ползают.

Я слушал и чувствовал, как внутри потихоньку поднимается холодная, липкая тревога.

— А если не потяну? — вырвалось у меня.

Сказал и сам пожалел. В расположении стало чуть тише. Равиль посмотрел на меня без насмешки.

— Значит, поможем. Но сначала ты сам потянешь сколько сможешь.

Равиль сел рядом, подтянул к себе мой РД и начал вытаскивать лишнее.

— Вот это нахрен. Вот это тоже. — Он повертел в руке афганский нож, который я забрал себе на пересылке после столкновения с дембелями — Нож красивый, но тяжёлый. Нахрен он на выходе не нужен. Лишние портянки оставь одни. Мыло? Ты в горах собрался баню открывать? Бритву убери. Бриться он собрался. Чистюля хренов.

Он укладывал вещи заново, плотно, привычно. Короба распределили: два мне, остальные — по группе. Ленты тоже распределил, одну мне в РД, остальные раздал парням. Как раз каждому по одной на сто патронов досталось. Воду велели набрать до краёв. Сухпай распотрошили сразу: тушёнку отдельно, сухари отдельно, сахар в карман, чай в целлофан.

— Запомни, — сказал Игорь. — На выходе всё должно быть так, чтобы ночью на ощупь достал. Патрон, гранаты, ИПП должны быть под рукой.

Я кивал, стараясь запомнить, но голова уже гудела. Вроде всего день прошёл после выписки, а ощущение было такое, будто меня снова засунули в учебку.

Перед отбоем Санжар принёс свёрток.

— Держи.

Внутри оказался прыжковый костюм — выцветшая «мабута», крепкая, мягкая от носки, с заштопанным локтем.

— Где взял?

— Выменял у каптёрщика.

— На что?

— На твой афганский нож.

Я открыл рот, потом закрыл. Нож жалко было до зубовного скрежета. Санжар спокойно пожал плечами:

— Нож ты себе ещё добудешь. А мабута вишь нужная. Не сейчас конечно, а когда жарко станет. В афганке запаришься по горам ходить. Они рвутся часто, и просто так их не получить, пока есть, даже такая, ношеная, нужно по любому брать.

Возразить было нечего.

Я пришил красную нашивку за ранение сразу после ужина. Криво. Равиль посмотрел, матернулся, отпорол и заставил пришить заново. Потом был отбой.

Лёг я одетым, как все кому предстоял выход. Чтобы не тратить и минуты отведенной на сон. Ботинки рядом, разгрузка под рукой, РД под кроватью. Грудь ныла, пальцы болели от лент, плечи заранее ныли от завтрашней нагрузки.

Сон не шёл. Я лежал и слушал казарму. Кто-то тихо храпел, кто-то ворочался, где-то щёлкнул металл, с улицы доносился дальний гул дизеля. Под кроватью лежал мой новый мир: пулемётные ленты, короба, вода, сухпай, гранаты, чужая разгрузка… теперь уже моя. И всё это через несколько часов надо было поднять на себя и потащить в горы. Я тихо выдохнул в темноту.

— Ну Лёха… удружил ты мне с Афганистаном.

Соседняя койка скрипнула.

— Чего бормочешь? — сонно спросил Равиль.

— Молюсь.

— Правильно. Только не громко. Бог тоже спит, ему завтра рано вставать.