Солнце к этому времени уже уходило за гребни. В горах темнело резко, без долгих городских сумерек. Только что камни были серо-жёлтые, пыль висела в воздухе золотистой мутью, а через полчаса всё вокруг стало синеватым, холодным и каким-то мрачным. Вертолёт стоял всё там же, нелепо присев на площадке у сухого русла. Двигатели уже заглушили, лопасти неподвижно провисли в воздухе, и от этого стало тревожнее. Пока они молотили, казалось, что машина живая. Теперь Ми-8 выглядел раненым зверем, которого бросили посреди камней.

Борттехник с экипажем возились у хвостовой балки и открытых панелей. Иногда оттуда доносился мат, металлический лязг и короткие команды. Егорыч пару раз пробегал к кабине, таскал какие-то ключи, потом снова исчезал за фюзеляжем.

— До утра не уйдём! — наконец крикнул он Морозову. — Запчасть нужна! Привезут с базы — заведём. На соплях можно было бы рискнуть, если совсем край. Но сесть потом где-нибудь мордой в камни — удовольствие на любителя. Запчасти утром привезут. А сейчас только молиться, чтобы духи вторым заходом не пришли!

Капитан с перевязанной кистью к тому времени уже спустился с гребня. Лицо у него было серое от пыли. За ним подтянулись остальные. Двое тащили трофейные автоматы и какой-то мешок, ещё двое волокли по камням пустую трубу от миномёта и плиту от него же. Ещё минут через десять вернулись остальные, с трофейным ДШК и лентами для него.

— Чисто, — коротко сказал капитан Морозову. — Миномёт взяли, ДШК тоже. Двенадцать духов положили. Трое пытались уйти — не ушли. Сейчас доложу командиру, обрадую.

Морозов кивнул.

— Наши?

Капитан посмотрел на Саню и поморщился как от зубной боли.

— Один тяжёлый. У Ромки шапку пробило навылет, башка целая. Повезло дураку.

— Он у него бронированная товарищ капитан, пуля отрикошетила просто, — отозвался кто-то сверху.

Несколько человек нервно засмеялись. Морозов и капитан тоже. Всех отпускало напряжение боя. Капитан присел рядом с Саней.

— Живой?

Саня открыл глаза и попытался поднять руку.

— Живой, товарищ капитан. Только нога болит сильно.

— Это потому, что она пока у тебя есть, — сказал капитан. — Радуйся.

Потом он повернулся ко мне.

— Ты его два раза с того света за шкирку вытащил. Сначала у валуна, потом после гранаты. Ещё бы одну кинули и точно бы добили, если бы ты по гребню не отработал. И высадку держал хорошо.

— Это он расчет ДШК положил — прохрипел Саня — Считай всех нас спас.

Я пожал плечами, но бронежилет тут же больно потянул грудь.

— Я просто стрелял, товарищ капитан.

— Все просто стреляют, — сказал он. — Только одни попадают куда надо и когда надо, а другие воздух греют.

Саня слабо ухмыльнулся.

— Бортовой злой попался. Хорошо, что теперь штатные стрелки с вертолетчиками летают.

— Какой ещё штатный? — спросил Морозов зло. — Не штатный он.

Капитан поднял бровь.

— А кто?

Морозов посмотрел на меня так, будто я лично испортил ему вечер, сам сломал вертолёт и вообще, всё что произошло из-за меня случилось.

— Молодой сержант из пополнения. Сегодня прилетел. Даже до части добраться не успел.

Наступила пауза. Спецназовцы, стоявшие рядом, уставились на меня уже совсем другими глазами.

— В смысле из пополнения? — переспросил РПГшник.

— В прямом, мать его, смысле, — сказал Морозов. — Из учебки. Молодой сержант. Его вообще надо было выгрузить на базе вместе с остальными.

Саня повернул голову ко мне и даже привстал на локте, но тут же зашипел от боли.

— Ты что, не бортстрелок?

— Нет, — сказал я.

— А какого хрена ты тогда у пулемёта делал?

Я посмотрел на Морозова, потом на Егорыча, который как раз проходил мимо с каким-то грязным железным кронштейном в руках. Егорыч услышал вопрос и остановился.

— Я его оставил, — сказал он. — Времени не было с ним разбираться и отстегивать. Парень во время первого обстрела не обосрался, вот я и решил, что нормально.

— Нормально? — Морозов аж повернулся к нему. — Необстрелянного и не опытного бойца на бортовом пулемёте оставил на боевой операции? А если бы он этот ДШК не смог загасить, растерялся бы?

— Справился же — спокойно ответил Егорыч. — Все живы. Ну почти. Значить всё нормально.

— Я тебя потом отдельно убью, — пообещал Морозов.

— В очередь, сразу после зампотеха будешь. Он тоже меня сегодня убить обещал — сказал Егорыч и пошёл дальше.

— Молодой сержант, значит, — сказал капитан, снова посмотрев на меня. — Ну, сержант, поздравляю с первым боевым выходом. Ты у нас теперь в отряде рекордсмен, обычно мы молодых раньше, чем через месяц-два на боевые не берем, а ты даже сапогом на территорию базы наступить не успел. А так молодец, хорошо воевал.

Саню перетянули к вертолёту на плащ-палатке. Морозов ещё раз подтянул жгут, записал карандашом время прямо на куске обертки от ИПП и сунул его под резинку. Пулеметчик держался, но лицо у него стало совсем белым, губы посинели. Кровь всё равно проступала через бинты тёмными пятнами.

Час спустя со стороны базы послышался далёкий рокот. Второй Ми-8 шёл низко, осторожно, под прикрытием Ми-24 которые нарезали круги выше, как злые железные птицы. На этот раз никто не расслабился. Все легли по секторам. Я тоже вжал приклад в плечо и повёл стволом по склону, ожидая, что сейчас опять где-нибудь мелькнёт вспышка.

Вертолет сел быстро, почти без задержки, подняв вокруг такую пыль, что нас опять накрыло с головой. Лопасти гнали по земле каменную крошку, окровавленные бинты, сухие стебли, пустые гильзы. Из него выскочили двое санитаров, офицер и группа до зубов вооруженных бойцов. Десять человек. Они шустро разгрузили несколько ящиков и тоже разбежались по склону, занимая позиции. Очевидно командование базы усилило группу капитана перед предстоящей ночёвкой в горах.

Саню подхватили, переложили на носилки и потащили к борту. Второй вертолёт забрал раненого и сразу ушёл. Мы остались.

Ночь должна была пройти здесь. Усиленную группу раскидали по секторам. Часть ушла выше, к гребню. Двое легли у русла. Экипаж занял оборону вокруг подбитого Ми-8. Трое из вновь прибывших шустро вскрыли ящики и цинки и начали набивать пулеметные ленты, укладывая их в пустые короба. Мне Морозов приказал вернутся с пулемётом к тем камням, откуда простреливался левый склон.

Я поднялся, чтобы забрать ПКМ, и тут грудь будто сжало обручем. Воздух снова пропал. Я присел на камень, пытаясь вдохнуть, но вдох вышел коротким и рваным. Перед глазами поплыли тёмные точки. Морозов это тут же заметил.

— Серёгин?

— Нормально, — выдавил я.

— Что нормально?

— Ударило просто. В бронежилет.

Морозов замер. Потом присмотрелся, увидел порванную ткань, смятую пулю.

— Ты раненый, что ли⁈

— Да не раненый… Плита выдержала.

— Твою мать! — взорвался он. — Тебе в грудь прилетело, а ты молчал⁈

— Так стрелять надо было.

— Стрелять надо было, — передразнил Морозов. — А потом сдохнуть тихо за камнем, чтобы никому не мешать? Умный какой нашёлся! Где тебя зацепило?

— Ещё в вертолете, когда я по ДШК стрелял. Чуть поболело, а потом как будто прошло, а вот сейчас прихватило что-то.

— Это ты на адреналине был. То-то я думаю, чего это Саня говорил, что думал будто тебя в вертолёте убили… — Выдохнул Морозов.

Рядом замолчали все, кто слышал наш разговор. На меня смотрели и набивающие ленты бойцы, и экипаж вертолета. У борттехника от удивления аж рот открылся, он мгновенно побледнел, не отрывая взгляда от бронежилета, который перед вылетом сам же мне выдал.

Морозов сорвал с меня жилет почти грубо, но тут же стал действовать аккуратнее. Под тельняшкой на груди уже расползался огромный тёмно-синий синяк, в центре почти чёрный. Кожа вздулась, каждый вдох отдавал болью. Он нажал пальцами сбоку. Я зашипел.

— Рёбра, возможно, треснули. Повезло тебе, что зима и на тебе бушлат был — сказал Морозов уже тише. — Дыши.

— Дышу.

— Глубже.

Я попытался вдохнуть глубже и едва не согнулся пополам.

— Ясно. Герой хренов. Чего молчал то? Надо было тебя тоже на вертолете в госпиталь отправить. Заброневая травма, контузия, возможен перелом ребер. — Морозов посмотрел на меня и замахнулся рукой — Как дал бы тебе…

— Не надо, товарищ старший лейтенант, — осторожно сказал я. — Мне уже сегодня дали.

Кто-то рядом тихо фыркнул, но сразу замолчал, поймав взгляд Морозова.

— Шутник, — процедил он. — Сейчас я тебе пошучу.

Он позвал одного из вновь прибывших санитаров, но тот только быстро осмотрел грудь, потрогал рёбра, заставил меня несколько раз вдохнуть и поморщился.

— Перелом может быть, может сильный ушиб. На ощупь без рентгена не скажу. Лёгкое вроде не пробито, крови изо рта нет, дыхание есть. Но таскать тяжести и бегать ему сейчас нельзя. — Санитар посмотрел на уже тёмное ущелье, потом на место, где стоял ушедший вертолёт. — Отдельно за ним ночью борт не погонят. А так до утра дотянет. Забинтовать, обезболить, и пусть сидит.

Меня усадили за камень, заставили снять верхнюю одежду и туго перебинтовали грудь. Когда бинт затянули, я сперва хотел выругаться, но воздуха не хватило. Боль стала резкой, зато грудную клетку будто стянуло обручем, и дышать стало как будто даже легче. Кстати ни какого обезболивающего мне так и не дали…

— Сидишь на позиции. Пулемёт рядом. Стреляешь только если реально полезут. Понял? — Инструктировал меня Морозов.

— Понял.

— Так точно надо отвечать, балбес!

Он поставил меня чуть ниже прежнего камня, туда, где был хороший сектор по левому склону, но можно было сидеть, опираясь спиной на валун. ПКМ устроили на сошках передо мной. Рядом положили два короба с лентами.

Через несколько минут ко мне подсел гранатомётчик из первой группы. Он снял шапку, вытряхнул из неё пыль, снова надел и устроился справа, за соседним камнем. Рядом положил РПГ, автомат и две гранаты в подсумке.

— Равиль, — сказал он негромко.

— Серёга.

— Да я уже слышал. Ты тут уже знаменитость.

Голос у него был спокойный, хрипловатый. В темноте лица почти не было видно, только нос, скулы и блеск глаз. Движения у бойца были неторопливые, привычные. Не суетился, не дёргался от каждого шороха.

— Давно здесь? — спросил я.

— Достаточно. До приказа два месяца осталось.

— Домой скоро, значит.

— В Афгане «скоро» лучше не говорить. Тут за два месяца можно три раза домой в цинке уехать.

Мы помолчали. Ночь опустилась окончательно. Горы вокруг стояли чёрными стенами. Где-то далеко, со стороны базы, иногда бухало — то ли ещё работали по точкам откуда велся обстрел, то ли пристреливали склоны на всякий случай. Над нами висели звёзды, яркие, холодные, какие в городе редко увидишь. Красиво было. Равиль поёрзал, удобнее устраиваясь за камнем.

— Грудь сильно болит?

— Терпимо.

— Значит, сильно. Когда терпимо — говорят «нормально». Когда совсем хреново — говорят «терпимо».

Я усмехнулся и тут же пожалел. Рёбра отозвались так, что в глазах потемнело.

— Не смеши.

— Не буду. Слушай лучше. Раз уж ты к нам так резво попал, понимать должен, куда прилетел.

Он говорил тихо, спокойно, без желания напугать. Просто как старший объясняет младшему, где тут сортир, где столовая, а где курилка.

— Отряд у нас молодой. В том году нас только в афган перебросили. Работать начал недавно, и начало было такое, что до сих пор как вспомню, так вздрагиваю. Мараварское ущелье слышал?

— Нет.

— Услышишь ещё. Там наши крепко попали. Очень крепко. В первом же большом выходе целая рота легла. Не вся сразу, конечно, но по итогу — почти как целая. Тридцать один человек. После этого отряд два месяца почти на боевые не ходил. Сидели на базе, приходили в себя. Командование перетряхнули. Кого сняли, кого заменили. Потом начали уже потихоньку работать, но уже по-другому. А вообще тут полная жопа, до границы с Пакистаном всего пятнадцать километров, кругом горы, караванных троп полно. Мы даже в город выйти не можем. Если туда кто-то из офицеров едет, то под прикрытием брони и с охранением. Могут прямо в городе подстрелить.

— Тридцать один человек… — Я нервно сглотнул слюну — Много, но это не рота, это взвод.

— Рота — Отрезал зло Равиль — У нас всего три роты разведки, в каждой по три группы, а в группе всего двенадцать — четырнадцать человек. Так что рота.

— Почему такой маленький состав отряда? — Удивился я.

— Почему маленький? — Переспросил гранатометчик — Управление, три роты разведки, рота оружия, группа связи, инженерно-саперный взвод, зенитно-артиллерийский взвод, взвод материального обеспечения, медчасть, экипажи БМП. В каждой роте у нас по одиннадцать машин, а всего БМП наверное штук шестьдесят наберется, но мехводы и стрелки как ты понимаешь на выходы почти не ходят, прикрывают нас иногда как огневые точки с дорог, так что именно разведчиков в ротах всего чуть больше тридцати бойцов наберётся. На пятьсот рыл. В выходы ходят всего несколько сводных групп. В роте обеспечения больше ста тридцати человек, в роте оружия больше сотни, да и так, по мелочи ещё сотни полторы наберется.

Он замолчал, прислушался к темноте, потом продолжил:

— Сейчас работаем активно. Облёты, засады, блоки, досмотры, караваны. Но молодых сразу туда не тащат. Обычно. Сначала несколько недель на базе гоняют. Стрельба, горная, связь, мины, медицина, ориентирование. Потом ставят на высотные посты вокруг базы. Чтобы к горам привык, к ночи, к обстрелам. Потом уже смотрят, кого брать.

— А мне значит сегодня повезло? — усмехнулся я.

— А тебе повезло, — тоже рассмеялся Равиль. — И Саньку повезло, что ты с нами был. Ты справился и справился не плохо.

Где-то выше скрипнул камень. Мы оба сразу замолчали. Я упёрся щекой в приклад, Равиль плавно подтянул автомат. Несколько секунд мы всматривались в темноту. Потом сверху тихо свистнули два раза. Равиль ответил одним коротким щелчком камешка о камень.

— Наши меняются, — пояснил он.

Я выдохнул осторожно.

— Часто базу обстреливают?

— Бывает. Миномёты, РСу, ДШК, снайпера с дальних склонов. Иногда просто пакостят, иногда серьёзно накрыть пытаются. От обстрелов и на боевых у нас стабильно кто-нибудь выбывает. Месяц хороший — один погибший. Плохой — три-четыре. Раненых больше. Очень много раненых. У нас половина отряда либо уже шитая, либо с контузией.

Он сказал это буднично, как будто про простуду и насморк рассказывал.

— Весёлое место, — сказал я.

— Оборжаться.

Равиль достал из кармана сухарь, отломил половину, протянул мне. Я взял, хотя есть не хотелось. Просто в армии, если тебе дают еду, отказываться глупо.

— Деды у вас сильно молодых гоняют? — спросил я после паузы.

Равиль тихо хмыкнул.

— Тут все с оружием. И все на взводе, уставшие. Попробуй кого-нибудь ночью в горах начать строить просто потому, что он молодой. А он тебе потом в бою спину прикрывать должен. Так что дурь есть, но не такая.

— А какая?

— Молодых гоняют. Сильно. Подготовка, наряды, хозработы. База ещё строится, работы выше крыши. Камни таскать, мешки, воду, дрова, разгрузка, погрузка, капониры строить, землянки, склады. Старики больше по боевым и постам, молодые больше вкалывают на базе. Но если молодой на выходе показал, что не тряпка, его уже просто так не трогают.

Он повернул голову ко мне.

— Тебя, думаю, не тронут.

— С чего бы?

— С того. Ты Саню спас. Он у нас не последний человек. И группу прикрыл. И ДШК загасил. И раненым воевал, не ныл. Теперь если какой-нибудь старик решит на тебе самоутвердиться, наша группа ему объяснит, что он не прав.

— Прямо так?

— Прямо так. У нас просто. На базе можешь быть молодым, салагой, кем угодно. Но если в бою ты сделал дело, это запоминают. Быстро.

Я снова посмотрел на чёрный склон. В темноте всё казалось ближе. Каждый камень мог быть человеком, каждая тень — стволом. Рёбра ныли, грудь жгло под бинтом, а пальцы ещё помнили тёплую кровь на Саниной ноге.

— А ты чего такой разговорчивый? — спросил я.

— Чтобы ты не заснул.

— Я от боли не засну.

— Все так говорят. Потом мордой в пулемёт клюют.

Он немного помолчал.

— И ещё потому, что ты мне понравился, сержант. Глаза бешеные, руки трясутся, но делаешь. Это лучше, чем когда наоборот: морда спокойная, а делать ничего не может.

Я тихо усмехнулся.

— Спасибо, наверное.

— Не за что. Только запомни: здесь первые дни самые опасные. Молодой или дёргается, или наоборот думает, что уже всё понял. Ты сегодня много сделал, но не вздумай решить, что стал горным волком.

— Не решил.

— Вот и хорошо. Горы таких быстро лечат. Иногда насмерть.

Сверху снова тихо прошёл шорох. На этот раз наш боец спускался к вертолёту, пригибаясь и осторожно ставя ноги. Передал Морозову что-то шёпотом, тот кивнул и пошёл проверять посты. Когда проходил мимо нас, остановился.

— Как грудь?

— Нормально, товарищ старший лейтенант.

Равиль тихо фыркнул. Морозов посмотрел на него, потом на меня.

— Значит, плохо. До утра дотянешь?

— Дотяну.

— Смотри у меня. Равиль, глаз с него не спускай.

— Есть, — спокойно ответил Равиль.

Где-то далеко в горах протяжно завыл шакал или собака. Звук прошёл по ущелью неприятно давя на уши, будто кто-то провёл ножом по стеклу. Я поудобнее устроил ПКМ, насколько позволяли рёбра, и снова посмотрел на звезды. Первая моя ночь в Афганистане только начиналась.