Мокрый снег падал на Москворецкий мост, снежные хлопья оседали на сером пальто Елены, оставляя на нём тёмные пятна. Девушка стояла, вцепившись в холодные перила, и всматривалась вниз, где чёрная вода несла редкие льдины. Снежинки таяли на щеках, смешиваясь со слезами, которых она уже не замечала. Вечерняя Москва сияла огнями, но этот свет казался далёким, чужим, принадлежащим другому миру — миру, где люди по вечерам возвращаются к теплу и ужину, к разговорам и объятиям. Всё рухнуло, когда она открыла входную дверь и услышала знакомый скрип кровати из спальни.

После бегства из своего дома она бродила по улицам, не разбирая дороги, и ноги сами привели сюда, к этому мосту, к этой воде. В памяти всплывали обрывки увиденного, как кадры из фильма: женское пальто на вешалке, элегантные туфли рядом с домашними тапочками мужа, его спина, ладони Кристины на его плечах и, наконец, голос, произносящий в момент наивысшего удовольствия: «О, боже… Аня…»

Она никогда не была Еленой для него. Только копией, заменой умершей матери — в собственном жилье, в собственной постели, в собственной жизни. Неважно, что она старалась быть хорошей женой, внимательной собеседницей, заботливой хозяйкой. Неважно, что искренне верила в их странную семью, в союз, скреплённый общей болью и памятью об Анне.

Елена провела рукой по мокрому лицу. Рукав пальто — материного — оставил на щеке влажный след. Даже сейчас, на краю, она была закутана в вещь, принадлежавшую матери.

Пальцы машинально потянулись к обручальному кольцу, прокрутили его на пальце раз, другой. Их соединила не любовь — никогда не любовь, только жалость к нему, к себе, ко всей их искалеченной семье.

Мост слегка вибрировал от проезжающих машин. Свет фар скользил по её фигуре, не задерживаясь. Москва жила обычной вечерней жизнью — люди спешили домой после работы, в окнах горел свет, где-то играла музыка. Обычный февральский вечер, холодный и промозглый, с низкими облаками, задевающими золотые купола подсвеченного Кремля.

Елена покосилась на запястье — старенькие часы «Чайка» с потёртым ремешком показывали седьмой час. В это время обычно она готовила ужин. Сергей приходил с работы, снимал верхнюю одежду, мыл руки над маленькой раковиной в ванной. Она слышала, как он откашливается, готовясь к разговору за столом — ритуал, повторяющийся изо дня в день, месяц за месяцем с момента свадьбы. Двое, старательно изображающих семейную жизнь. Пусть это была иллюзия, но хоть что-то, за что можно держаться.

А теперь ритуал разрушен. Мать Алины со своим дорогим нарядом и изящными лодочками, с духами «Шанель № 5» — такими же, как пользовалась Анна, заняла место, которое Елена пыталась занять всё это время. И у неё получилось лучше. Не внешне — та женщина была полной противоположностью темноволосой, хрупкой Анны. Но в ней была та же уверенность, то же умение держать себя, то же знание собственной власти над мужчинами.

Девушка снова уставилась на реку. Вода неслась быстро, несмотря на февральский холод — тёмная, глубокая, равнодушная. Одно движение — и всё закончится. Больше не будет пустоты внутри, ощущения чужой, навязанной жизни, вечного соперничества с памятью о матери, в котором невозможно победить.

Мысли переключились на Игоря Вячеславовича. Думать о нём было спокойно — о человеке, который ничего о ней не знал, ничего от неё не ждал, который видел в ней просто студентку среди десятков других в аудитории. Он никогда не замечал её особенного к нему внимания, попыток задержаться после лекций, тщательно продуманных вопросов. И сейчас это казалось благословением — оставаться невидимой для того, кого любишь.

— Вы не замечали меня, Игорь Вячеславович, — пробормотала она, провожая взором проплывающую льдину. — А я вас любила. Глупо, да? Молодая студентка влюблена в преподавателя. Банально до тошноты.

Ветер усилился, швыряя пригоршни ледяной крупы в лицо. Девушка сильнее прижалась к перилам. Металл холодил даже через перчатки. Наверное, если прыгнуть, сердце остановится от шока раньше, чем тело коснётся воды, и это к лучшему. Говорят, утопление — не самая болезненная смерть, если не сопротивляться.

Мысли скользнули к брату. Олег не разговаривал с ней с тех пор, как узнал о браке с отчимом. Приходил только к деду — раз в месяц, по воскресеньям. Сидел у старика, закрыв дверь. Когда встречались в коридоре — скользил взглядом мимо, не замечая, словно её и не было. Может быть, так и было? Может быть, настоящая Елена умерла в тот день, когда легла в постель с мужем матери, а то, что осталось — безвольный манекен, повторяющий чужие жесты и слова, исполняющий чужую волю, живущий не свою жизнь…

— Олег был прав, — произнесла она вслух, и ветер подхватил её слова и унёс их прочь. — Я предала маму. Предала всех…

Брат, наверное, даже не заметит её исчезновения. Он давно вычеркнул сестру из своей жизни. Будет приходить так же раз в месяц, сидеть с дедом, говорить о чём-то своём, мужском, затворив двери. Только скоро и этим визитам придёт конец.

Никон Трофимович угасал. Это было заметно по дрожи его рук за чаем, по тому, как часами он сидел у окна, устремив невидящий взор куда-то вдаль. После свадьбы Елены с отчимом что-то внутри него надломилось, не выдержало груза этой неправильности, извращения естественного порядка вещей.

Вчера, проходя мимо его комнаты, она увидела, как дед сидел у окна, выпрямив спину по старой своей привычке, хотя пальцы на подлокотниках кресла выдавали напряжение каждой жилкой. Когда принесла ему горячий чай, он улыбнулся и спросил про университет. Но глаза выдавали — тусклые, с жёлтыми белками, запавшие глубоко в глазницы. Он доживал свои дни в этих стенах, среди фотографий дочери и воспоминаний, но держался — молча, не жалуясь, с прямой спиной.

— Прости, дедушка, — выдохнула Елена. — Я не хотела, чтобы так получилось. Я не хотела делать тебе больно.

Ладони на перилах давно онемели от стужи. Снег усиливался, превращаясь в ледяную крупу, больно бьющую по щекам, но она не двигалась с места.

Принесла себя в жертву — ради чего? Ради мужа, которому нужна была не она, а память о мёртвой жене? Ради матери, память о которой всё равно была разрушена их союзом? Ради деда, который теперь умирал от стыда? Ради брата, который отвернулся?

Причин оставаться больше не было, причин продолжать — тоже. Только холод, пустота и усталость. И мост над рекой, на дне которой ничего не будет болеть.

Она перевела дыхание, готовясь к последнему шагу, и сильнее сжала перила — кисти давно онемели от напряжения. Носки сапог уже выступали за край тротуара. Оставалось только наклониться через парапет, оттолкнуться и…

— Лена? — голос, донёсшийся справа, был знакомым и неожиданным одновременно. — Что ты делаешь здесь одна?

Повернула голову. В нескольких шагах стояла Алина — дочь Кристины, бывшая одноклассница. В светлом пальто, с ярким шарфом, с удивлением на лице.

— Алина? — Елена моргнула. — Я… я просто стою.

— В такую погоду? — подруга подошла ближе. Хорошенькое личико с правильными чертами заметно повзрослело с их последней встречи. — Ты вся промокла.

Молчание. Елена разглядывала дочь женщины, которая была в постели с её мужем. Какая-то отстранённая, почти клиническая часть сознания отметила нелепость происходящего — из всех людей в Москве именно одноклассница оказалась рядом.

— Я иду от знакомой, — продолжила Алина, делая ещё шаг навстречу. Она заметила, с какой силой подруга вцепилась в перила, как напряжена вся её фигура. — Лена, что случилось? Ты какая-то… не такая.

И Елену прорвало.

— Не такая?! — она горько усмехнулась. — Да, наверное! Я только что увидела, как мой муж трахает твою мать в нашей спальне, на нашей кровати. И знаешь, что самое смешное? В момент оргазма он произнёс имя моей матери. Не моё, не твоей матери — моей! Так что да, я немного не такая сегодня.

Алина застыла с открытым ртом. Лицо побледнело, покраснело и снова стало белым.

— Что?! — выдохнула. — Моя мать… с твоим мужем?

— Да, — кивнула Елена. По её щекам текли слёзы, но девушка их не замечала. — Видимо, они решили, что дружеские связи между нашими семьями недостаточно крепки. Нужно укрепить их ещё и таким способом.

Одноклассница подошла к перилам, встала рядом. На её лице отражался шок, отвращение и мрачная решимость.

— Когда это произошло? — спросила она вполголоса.

— Сегодня. Я вернулась раньше с занятий и… — Елена запнулась, не в силах описать увиденное.

— Сука! — резко бросила подруга, и Елена вздрогнула от неожиданности. — Она всегда была такой. Всегда. С самого моего детства. Мужчины, деньги, связи — это всё, что её интересует. А то, что при этом разрушает чужие жизни — наплевать!

В голосе Алины звучала такая ярость, что Елена невольно отступила на шаг от перил. Подруга уловила это движение и схватила её за локоть.

— Ты ведь не собиралась?.. — она кивнула на воду внизу. — Лена, только не это! Не из-за них. Они не стоят того.

Елена молчала. Её замысел вдруг показался ей детским, нелепым… Умереть из-за предательства отчима? Из-за того, что ему была нужна не она, а память об Анне? Разве это того стоило?

— Я не знала, куда идти, — наконец призналась Елена. — Домой? Нет, не могу. Брат не разговаривает со мной уже полгода. Близких подруг нет.

— Идём со мной, — решительно проговорила Алина, крепче сжимая её локоть. — У моей приятельницы есть свободная комната. Тёплая, чистая. Она добрая женщина и не станет задавать лишних вопросов. Поживёшь там, пока не решишь, что делать дальше.

Елена покачала головой:

— Я не могу навязываться…

— Ты не навязываешься, — перебила подруга. — Я предлагаю. И потом, мы с тобой почти родственницы, разве нет? — в голосе прозвучала горькая ирония. — Наши родители… ну, ты понимаешь.

Они постояли молча, уставившись на воду. Снег не прекращался, но уже не казался таким колючим. Ветер стих. Вдалеке светились огни гостиницы «Россия», отражаясь в реке.

— Тебе нельзя одной сейчас, — негромко проговорила Алина. — Ни в коем случае. Пойдём. Завтра всё решим, а сегодня просто отдохнёшь, согреешься, поспишь.

Елена почувствовала, как снова на глаза наворачиваются слёзы. Она так устала — устала бороться, устала притворяться, устала жить не своей жизнью. Может быть, бывшая одноклассница права? Может быть, стоит просто пойти с ней, выспаться, а утром решить, что делать?

— Хорошо, — кивнула она, и это простое слово далось с трудом. — Спасибо.

Алина улыбнулась — неловко, но искренне, взяла подругу под руку, и они двинулись по мосту. Елена шла, уткнувшись глазами под ноги, слишком опустошённая, чтобы сопротивляться или думать о будущем. Сейчас имело значение только тепло чужой руки на локте и обещание крыши над головой. Всё остальное могло подождать.

Девушки шагали по заснеженным улицам, плотно прижавшись друг к другу. Снежинки падали почти вертикально, оседая на их волосах и плечах. Елена двигалась механически, полностью доверившись спутнице, — усталость пропитала каждую клетку тела, а сознание после пережитого потрясения едва откликалось на окружающее. Подруга крепко держала её под локоть, изредка поглядывая на бледное, застывшее лицо, и приговаривала что-то ласковое — до Елены доходили не столько слова, сколько интонации.

Свернули в переулок Замоскворечья, где тёмные силуэты бывших доходных домов высились над узкими тротуарами. Снег поскрипывал под ногами, а редкие фонари бросали жёлтые пятна света на сугробы. Алина уверенно вела подругу к шестиэтажному зданию с лепниной на фасаде и широкими окнами первого этажа. В подъезде пахло кошками и жареной рыбой. Поднимались по стёртым мраморным ступеням, держась за деревянные перила, отполированные десятилетиями прикосновений. На третьем этаже Алина остановилась перед дверью с потускневшей медной табличкой.

— Пришли, — шепнула. — Не бойся, всё будет хорошо.

Елена лишь кивнула. Говорить не хотелось — каждое слово требовало сил, которых не осталось. Звонок за порогом издал короткую трель.

Отворили почти сразу. На пороге стояла маленькая сухая женщина лет шестидесяти, с прямой спиной и проницательным прищуром глаз. Седые волосы были уложены в строгую причёску, на шее поблёскивала нитка жемчуга — настоящего, судя по тёплому блеску. Одета просто, но со вкусом: тёмно-синее шерстяное платье, тонкие чулки, кожаные лодочки с небольшим каблуком.

— Алиночка, — хозяйка улыбнулась, и улыбка удивительно преобразила строгие черты, убавив им лет двадцать. — Поздновато гуляешь.

Её внимание переместилось на гостью, и улыбка сменилась оценивающим выражением — так опытный врач определяет степень повреждений, прикидывая способы лечения.

— Арина Капитоновна, это Елена, моя бывшая одноклассница, — быстро заговорила подруга. — Помните, я рассказывала? Ей нужно где-то переночевать. У неё… проблемы.

— Вижу, — хозяйка коротко кивнула и отступила, пропуская девушек в прихожую. — Заходите, девочки, на улице не май месяц.

В квартире было тепло после сырого уличного холода. Дрожь прошла по телу Елены — больше от отпустившего напряжения, чем от холода.

— Снимай пальто, милая, — велела Арина Капитоновна, помогая гостье расстегнуть пуговицы — непослушные, задеревеневшие от мороза руки Елены не справлялись. — Алина, принеси полотенце и тапочки, и налей горячего чаю с мёдом.

Елена скинула промокшие ботинки, бросила верхнюю одежду на кресло. Хозяйка лишь сдержанно вздохнула, взглянув на измождённую гостью, и бережно обняла за плечи.

— Пойдём, дорогая, согреешься. Пирог яблочный как раз испёкся.

Они прошли по длинному коридору мимо двери, из-за которой доносился приглушённый женский смех. На кухне было жарко от батарей и от духовки, из которой хозяйка извлекла золотистый, душистый пирог.

— Садись, — хозяйка усадила Елену, накинула на плечи платок. — Сейчас принесу.

Елена умостилась на стуле, сложив руки на коленях, уставившись в одну точку. Плакать уже не хотелось — все слёзы остались на мосту.

Пока Арина Капитоновна накрывала на стол, Алина пересказала ей случившееся — коротко, вполголоса. Та слушала, кивала. Потом подруга допила чай и встала.

— Пойду, а вы побудьте, — бросила она и в проёме двери обернулась с прощальным кивком.

Елена сделала глоток из чашки — горячее, сладкое обожгло горло, но это было почти приятно: возвращало в собственное тело. Губы её задрожали.

— Всё в порядке, детка, — Арина Капитоновна погладила её по плечу. — Если хочется — поплачь.

Елена и расплакалась — сначала едва слышно, потом всхлипы вырывались всё громче. Плакала о матери, которой не знала по-настоящему, о муже, чью привязанность приняла за любовь, о деде, угасающем в одиночестве, о брате, отвернувшемся от неё, о несбывшихся мечтах.

Хозяйка сидела рядом, поглаживая по плечам. Когда рыдания стихли, подала тарелку с пирогом.

— Поешь чуть-чуть, — проговорила. — Нельзя ложиться голодной. Потом отдохнёшь, а завтра решишь, что делать.

Елена съела пару ломтиков угощения: кислые яблоки, хрупкая корочка с карамелью. Простая еда, но от неё внутри разливалось забытое домашнее тепло.

— Спасибо, — прошептала Елена.

— Не за что, — улыбнулась Арина Капитоновна. — Пойдём, покажу, где ляжешь.

Миновали гостиную с высокими потолками и картинами в тяжёлых рамах. В квартире было тихо, лишь из-за одной двери доносился приглушённый разговор и звуки работающего радиоприёмника.

Гостевая комната оказалась небольшой, но уютной: кровать, комод с зеркалом, письменный стол у окна, кресло в углу. На тумбочке — графин с водой и книга в потрёпанной обложке.

— Располагайся, — хозяйка открыла шкаф, достала чистые полотенца и ночную рубашку. — Ванная — за той дверью. Я через стенку, если что.

Поправила подушку, разгладила одеяло — жестами, от которых у гостьи перехватило горло.

— Отдыхай, милая, — шепнула Арина Капитоновна. — Утро вечера мудренее.

Оставшись одна, девушка разделась, надела рубашку — хлопковую, мягкую от множества стирок, и забралась под одеяло. Впервые за долгие месяцы она лежала в постели одна, без тяжёлого дыхания мужа рядом, без необходимости соответствовать чьим-то ожиданиям. Простыни пахли лавандой, подушка под головой — идеально мягкая. Она закрыла глаза — и сон пришёл сразу, без обычной борьбы с мыслями и воспоминаниями.

Проснулась Елена поздно — солнце стояло высоко, проникая сквозь занавески и расчерчивая пол полосами света. Какое-то время она лежала неподвижно, осознавая, где находится. Потом воспоминания о событиях предыдущего дня вернулись, но уже без прежней остроты. Боль никуда не делась, но ощущалась приглушённо, отстранённо.

На стуле лежала сложенная одежда — скромное шерстяное платье, чулки, бельё. Всё не новое, но чистое и опрятное. Рядом — записка мелким аккуратным почерком: «Доброе утро. Завтрак на кухне. Не торопись, отдыхай».

В ванной ждали свежие полотенца и новая зубная щётка в упаковке. Она долго стояла под душем, смывая с себя вчерашний день.

Когда вышла на кухню, одетая в чужое, с влажными волосами, хозяйка уже сидела за столом с чашкой свежего кофе.

— Выспалась? — спросила, внимательно окинув гостью взглядом. — Садись, покормлю завтраком. Хотя, скорее, уже обедом.

На столе стояла тарелка с творожной запеканкой, рядом — вазочка со сметаной и баночка варенья. Обычная домашняя трапеза, но приготовленная с той же заботой, что и вчерашний пирог.

— Спасибо, — девушка села за стол, отметив, что голодна впервые за много дней. — И за одежду тоже.

— Пустяки, — махнула рукой Арина Капитоновна. — Это Ритино, она выросла. А тебе как раз впору.

Елена не стала уточнять, кто такая Рита. Ела молча, наслаждаясь простой вкусной едой и безмятежностью. Не нужно было притворяться, поддерживать разговор, бояться обмолвиться не тем словом. Можно было просто быть — уставшей, разбитой, но живой.

После завтрака пришла Алина — с пакетом, в котором оказались конспекты из института и несколько книг.

— Я сходила к вам, — объяснила она, выкладывая вещи. — Сергей на работе, дед меня впустил. Я передала, что ты у меня остановилась на несколько дней погостить. Взяла самое необходимое.

Елена кивнула с благодарностью. Перебирала знакомые тетради и книги — части прежней жизни, которые казались теперь принадлежащими кому-то другому.

Дни у Арины Капитоновны текли неспешно. Елена много спала, навёрстывая бессонные ночи прежних месяцев, и постепенно к ней возвращались силы. Читала книги из обширной библиотеки хозяйки, иногда помогала на кухне, разговаривала с другими девушками, жившими в этом необычном жилище.

Бывшая одноклассница приходила каждый день — приносила всякие нужные мелочи, болтала о знакомых, о фильмах, о погоде, старательно обходя всё, что могло напомнить Елене о случившемся.

На третий день она впервые посмотрелась в зеркало — внимательно, оценивающе. Из отражения глядела бледная девушка с тёмными кругами под глазами, но во взоре уже появился проблеск жизни, щёки слегка порозовели. Волосы, вымытые хорошим шампунем, блестели в свете настольной лампы.

На пятый день она впервые засмеялась — от души, когда одна из обитательниц, Лида, рассказала историю о профессоре консерватории, где она училась. Смех вышел хриплым и неуверенным, но настоящим.

На седьмой день, за ужином, когда все собрались за большим столом в гостиной, Елена поймала на себе пристальный взгляд хозяйки. Арина Капитоновна наблюдала за ней с выражением, в котором смешивались удовлетворение и настороженное ожидание.

— Как ты себя чувствуешь, деточка? — спросила она, когда остальные разошлись.

— Лучше, — честно ответила Елена. — Спасибо вам за всё.

— Ты можешь оставаться, сколько нужно, — Арина Капитоновна погладила её по руке. — Но рано или поздно придётся решить, что делать дальше.

Елена кивнула, опустив взор на свои руки — тонкие пальцы, обкусанные ногти, обручальное кольцо, которое она так и не сняла. Оно уже не казалось оковами — просто кусок металла, ничего не значащий символ отношений, которых никогда не было.

— Я знаю, — произнесла девушка едва слышно. — Просто… дайте мне ещё немного времени.

Хозяйка понимающе кивнула.

— Конечно, деточка. Время есть. А пока — отдыхай, набирайся сил.

Утренний свет просачивался сквозь тяжёлые бархатные шторы, окрашивая гостиную в янтарные тона. Елена стояла у книжного шкафа, проводя кончиками пальцев по корешкам томов, выстроившихся рядами от пола до потолка: Пушкин соседствовал с Достоевским, Блок с Ахматовой, Чехов с Буниным. Многие издания были редкими, некоторые — на немецком, французском, английском. Из кухни доносился аромат свежесваренного борща и негромкий женский смех — непривычный звук после месяцев тягостной тишины в квартире на Чистых прудах.

При свете дня жилище Арины Капитоновны выглядело иначе. То, что накануне казалось таинственным и немного пугающим, обрело вид обыкновенной, хотя и явно не рядовой квартиры. Картины в позолоченных рамах — пейзажи, натюрморты с цветами и фруктами, портреты дам в старинных нарядах. На стенах — бронзовые канделябры. В углу — буфет красного дерева с посудой, которую доставали, должно быть, только по особым случаям.

Елена прошла дальше по коридору. Дверь в одну из комнат была распахнута, оттуда слышался чей-то голос. Она заглянула и обнаружила просторное светлое помещение с высоким потолком и большими окнами. Посередине стояло старое пианино с пожелтевшими клавишами, рядом — круглый стол, заваленный нотами. У окна девушка с длинными тёмными волосами, собранными в небрежный пучок, перебирала листы, вполголоса что-то напевая.

— А, ты уже проснулась, — она обернулась, улыбаясь. — Я — Лида. Ты, наверное, Елена? Алина рассказала о тебе.

Лида была старше Елены, может быть, лет на пять. Красивая, статная, с крупными выразительными глазами и тонкими чертами лица. Но главное — руки: длинные музыкальные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями, изящные запястья, плавные движения.

— Да, я Елена, — кивнула, входя. — Ты давно живёшь у Арины Капитоновны?

— Уже третий год, — Лида отложила ноты. — Учусь в консерватории, а обитаю тут, помогаю по хозяйству. Хозяйка добрая, только строгая иногда бывает. Ты тоже надолго?

— Не знаю, — честно призналась Елена. — Пока не решила. А что нужно делать? Чем помогать?

— Ну, кто чем может, — пожала плечами Лида. — Я, например, играю, когда гости приходят, или по магазинам хожу. Но ты не беспокойся, первые дни тебе отдыхать надо. Арина Капитоновна так распорядилась.

Из коридора донёсся громкий смех, и в проёме двери показалась невысокая блондинка с короткой стрижкой и удивительно светлыми, почти прозрачными глазами.

— А, новенькая, — бросила она с лёгким акцентом, то ли прибалтийским, то ли польским. — Привет. Я — Марта. Пойдёмте обедать, Арина борщ сварила на всех.

Они вошли в просторную кухню с высоким потолком и большим обеденным столом. Здесь царила хозяйка, орудуя половником у огромной кастрюли. На столе уже стояли нарезанный хлеб, миска со сметаной, зелень в тарелке.

— А вот и наша Леночка, — Арина Капитоновна улыбнулась, и обычно строгое выражение лица смягчилось. — Садись, детка. Сейчас будем обедать.

— Я могу помочь? — вызвалась гостья.

— Не сегодня, — покачала головой хозяйка. — Сегодня ты — гостья. Завтра, если захочешь, подключишься.

К ним присоединилась ещё одна обитательница этой странной квартиры — высокая девушка с длинной русой косой и строгим выражением красивого лица. Она коротко кивнула новенькой и стала расставлять тарелки. Марта тем временем рассказывала последние новости от приятеля из «Интуриста».

— Представляете, на гастроли приезжает французский театр, и говорят, что сам режиссёр — давний поклонник нашей литературы. Привезут «Преступление и наказание» по Достоевскому, только на французском. А мне Колька обещал достать пригласительный.

— Твой Колька, — хмыкнула Лида, — обещает много, а выполняет мало.

— Неправда! — возмутилась Марта. — В прошлый раз он достал билеты на Высоцкого, между прочим. А это труднее, чем на французов.

Девушки говорили, смеялись, передавали друг другу хлеб и соль, спорили о постановках и фильмах. Елена молчала, наблюдая. У матери никогда не было времени на долгие посиделки или непринуждённое общение — Анна всегда была серьёзной, сосредоточенной, занятой: сначала учёбой, потом работой, хозяйством. А за этим столом царила какая-то женская общность, которой она не знала ни дома, ни в школе, ни в институте.

После обеда все разбрелись по своим делам. Арина Капитоновна ушла куда-то, оставив гостье ключ и передав, что вернётся к вечеру. Марта расположилась с книгой и сигаретой у окна, время от времени выпуская колечки дыма в форточку. Лида убежала на занятия. Елена бродила по большой квартире, рассматривая фотографии на стенах, тома на полках, статуэтки на комодах.

В одном из помещений обнаружила огромное зеркало в резной раме — от пола до потолка. Перед ним крутилась высокая девушка в ярко-красном наряде, явно не советского пошива. Рядом, на диване, громоздилась гора одежды — юбки, блузки, жакеты.

— Ой, привет! — девушка в красном обернулась и улыбнулась. — Ты новенькая? Меня зовут Кира. Слушай, как думаешь, это не слишком?

Елена неуверенно пожала плечами:

— Очень красивое. Но… яркое.

— Вот и я думаю — может, слишком кричащее? — Кира покрутилась перед зеркалом. — Для ресторана сойдёт, а для театра — чересчур.

— А куда ты собираешься? — поинтересовалась Елена, присаживаясь на край дивана.

— Да так, — та неопределённо махнула рукой. — Есть одно местечко. Всё, решено — для театра возьму синее. Поможешь примерить?

Не дожидаясь ответа, стянула красное через голову, оставшись в одном белье, и потянулась к вешалке с тёмно-синим бархатным нарядом. Елена невольно ею залюбовалась — стройная фигура, узкая талия, длинные ноги. Заметив восхищённый взгляд, модница подмигнула:

— Нравлюсь? Ничего удивительного. У меня все клиен… — запнулась, — все друзья от меня без ума.

В дверях показалась Марта с сигаретой:

— О, показ мод? Я тоже хочу! — и, не дожидаясь приглашения, юркнула внутрь. — Кир, дай примерить зелёное, то, что с вырезом.

— Бери, — великодушно разрешила хозяйка наряда. — Только осторожно, молния туговато идёт.

Вскоре помещение превратилось в импровизированную костюмерную: девушки переодевались, вертелись перед зеркалом, давали друг другу советы, хохотали. Кто-то включил магнитофон «Астра», поставил катушку — «Лунная серенада» Гленна Миллера, музыка, которую не услышишь в обычном московском жилье.

Елена сидела в стороне, наблюдая за весёлым переполохом. Она никогда не участвовала в таких девичьих посиделках — в школе держалась особняком, в институте тоже не сближалась с сокурсницами. А среди этих незнакомок её никто не расспрашивал, не осуждал, не окидывал взглядом с тем особенным выражением, которое появилось у соседей после её свадьбы с отчимом.

— Эй, а ты чего сидишь? — Кира подошла с нарядом цвета морской волны. — Примерь. Тебе должно пойти с твоими тёмными волосами.

— Я… я не могу, — растерялась Елена. — Это же твоё.

— Ну и что? — пожала та плечами. — У нас всё общее. Правда, Март?

— Ага, — кивнула блондинка, поправляя бретельку изумрудного наряда. — Даже мужики.

Девушки рассмеялись, а Елена почувствовала, как краснеет. Но всё же встала и взяла протянутый шёлк. Тонкая ткань, прохладная на ощупь — такое не купишь в обычном универмаге, только в «Берёзке», да и то не всегда.

— Не стесняйся, — подбодрила Кира. — Тут все свои. А если и зайдёт кто из мужчин — ничего дурного. Привыкнешь.

Елена неуверенно сняла шерстяное платье и надела шёлковое. Ткань скользнула по телу, прохладная и лёгкая. В зеркале отразилась незнакомка — стройная, изящная, с блестящими от волнения глазами.

— Вот! Я же говорила! — торжествующе воскликнула Кира. — Тебе очень идёт, красавица! Правда, девочки?

— Только причёску надо сделать, — подтвердила Марта. — И макияж.

Девушки окружили новенькую, трогали волосы, обсуждали укладку, спорили, какие тени подойдут. Кто-то принёс расчёску, кто-то — шпильки. Они суетились вокруг, а она стояла посреди этого переполоха, смущённая и растроганная одновременно.

И только когда суета немного улеглась, Елена различила в комнате ещё одну фигуру. В дальнем углу, в кресле под торшером, сидела молодая женщина с книгой. Казалось, она полностью погружена в чтение и не обращает внимания на шум и хохот вокруг. Но Елена поймала её взгляд — внимательный, изучающий, на миг задержавшийся на ней, прежде чем снова опуститься к страницам.

— Кто это? — шепнула она Марте.

— Марина, — так же приглушённо отозвалась та. — Аспирантка какая-то. Вечно с книжками. Живёт недавно. Арина Капитоновна привечает — говорит, умная очень.

Елена кивнула и снова покосилась на читающую. Было в ней нечто — отстранённость, холодность посреди всеобщего веселья. Она не принадлежала к этому кругу, этому пристанищу, а следила за всем со стороны. Впрочем, не все же должны быть такими громкими и открытыми. Кому-то нравятся тишина и книги.

К вечеру вернулась хозяйка. Зашла, окинув взглядом разбросанные наряды, девушек в разной стадии одетости, магнитофон «Астра» с бобинами, всё ещё проигрывающий запись Гленна Миллера.

— Ну, вы и устроили, — проговорила с наигранной строгостью. — А ужин кто готовить будет?

— Я могу помочь, — вызвалась Елена, поспешно снимая шёлковое платье.

— Не сегодня, деточка, — повторила хозяйка, и во взоре мелькнуло нечто, похожее на удовлетворение. — Лида сегодня дежурит. А ты отдыхай. Привыкай.

К чему привыкать, не уточнила.

Елена ощущала себя необъяснимо легко в этом пристанище, среди этих женщин, их смеха, примерок и музыки. Не было давящего чувства вины, недобрых взглядов соседей. Можно было оставаться собой — или, по крайней мере, той собой, которую хотелось бы обнаружить в зеркале.

И только один раз, когда снова поймала на себе изучающий взгляд аспирантки, ей стало не по себе. Марина же, глядя на Елену, на мгновение замерла, кончики пальцев на корешке книги побелели от напряжения. В глазах промелькнуло узнавание. «Дочь Анны Ставицкой? Здесь?» — пронеслось в голове, а в памяти всплыла фотография из папки, которую показывал Родионов. Она опустила глаза в книгу, но строчки расплывались. Нужно наблюдать. Собирать информацию. Не выдать себя раньше времени.

Вечером, когда все разошлись кто куда, а Лида играла что-то печальное и негромкое на пианино, Елена сидела у окна, провожая взглядом снежинки над заснеженным двором. Хозяйка подсела, протянула чашку с чаем.

— Нравится тебе у нас? — поинтересовалась.

— Да, — отозвалась Елена. — Очень. Тут… никто не осуждает.

— Правильно, детка, — Арина Капитоновна тронула её руку. — Судить — не наше дело. Жизнь и так достаточно сложна. А у нас своя семья, можно сказать. Девочки помогают мне, я — им. Вот и ты отдохнёшь, в себя придёшь, а там решим, чем можешь быть полезна.

Елена кивнула, сжимая чашку в ладонях. В этот момент она не задумывалась, что значит «быть полезной» в этом обиталище. Не уловила пристального взгляда аспирантки, на миг оторвавшейся от книги. Не заметила, как хозяйка обменялась с Мариной коротким понимающим кивком.

Ловушка выглядела как приветливый дом. И Елена, измученная предательством и одиночеством, с благодарностью в неё погружалась.