Тридцатиградусный январский мороз сковал Москву. За окном падал снег, похожий на колючую крупу, а в квартире на Чистых прудах было холодно и душно. Елена лежала под тяжёлым телом Сергея Витальевича, отстранённо подчиняясь его движениям.
Прошёл почти год без Анны и полгода их брака — близости без тепла. Батареи едва грели, холод заставлял их прижиматься друг к другу, но ничего от этого не менялось.
Ладони мужа двигались по её телу заученным порядком: правая — на груди, большой палец вокруг соска, затем вниз по рёбрам. Левая — в волосах, оттягивая голову назад. Губы — на ключицах, влажно, требовательно.
Елена слушала скрип кровати, тяжёлое дыхание мужа, поскрипывание рамы от сквозняка. Сквозь прикрытые веки различала выцветшие обои, паутину в углу.
Сергей ускорился, стискивая её бёдра до синяков.
— Лена… — выдохнул он ей в ухо, и девушка послушно выгнулась навстречу.
Она играла свою роль в их безмолвном соглашении — стонала, вздыхала, отвечала на движения. Ему нужна была не кукла, а женщина, которой больше не было.
В приоткрытой лакированной дверце шкафа, как в зеркале, отражалась фотокарточка на комоде: мать с подснежниками в ладонях, улыбающаяся — такого выражения девушка никогда не видела в собственном отражении.
Взор матери на фотографии казался укоряющим, но Елена не могла отвернуться.
— А-а-а… Аня… — прошептал Сергей на пике, тело содрогнулось, пальцы до боли впились в кожу. И тут же осёкся, распахнул веки, испуганно уставился ей в лицо: — Лена… прости.
Она не ответила, только отвернулась, уставившись в потолок. На белой поверхности трещины расходились от люстры к углам комнаты. В самом дальнем углу, куда почти не доставал свет, темнело пятно — старый след протечки. Елена отрешённо изучала каждую линию, считая трещины. Одна. Две. Три…
Вскоре муж уже спал. Он всегда быстро засыпал после близости — опустошённый, с расслабленным лицом и плотно сомкнутыми веками. Девушка осторожно высвободилась из-под его руки и села на краю кровати. Голые ступни коснулись холодного пола — паркет в этой комнате давно рассохся, между досками скопилась пыль и грязь. Каждое утро она мыла его, но к вечеру он снова становился серым.
Нащупав тапочки, Елена накинула материнский тёмно-синий фланелевый халат, завязала пояс. В тусклом свете зимнего утра она выглядела измождённой — бледная, с тёмными кругами под глазами, волосы небрежно собраны в пучок. По холодному коридору добралась до ванной. Петли двери протяжно скрипнули.
В душе она слила холодную воду, остывшую за ночь в трубах, и стала под горячие струи, согреваясь, смывая пот и дух Сергея. Тщательно намылившись, тёрла каждый участок кожи, которого касались его ладони, вымыла волосы шампунем, привезённым кем-то из Ленинграда. В запотевшем зеркале перед ней на мгновение промелькнул облик матери — те же плечи, те же черты лица — но она моргнула, и образ исчез. Однако ощущение присутствия Анны не уходило.
Вернувшись в спальню, Елена надела простое серое платье, поправила одеяло на спящем Сергее, затем на кухне вскипятила чай и нарезала хлеб. В квартире стояла тяжёлая утренняя тишина. После завтрака протёрла пыль с полок, где стояло собрание сочинений Пушкина, тома словаря Брокгауза и Ефрона, монографии мужа и медицинские справочники матери — всё, что осталось от прежней жизни.
Ближе к обеду из своей комнаты показался Никон Трофимович — высокий, по-прежнему с военной выправкой, аккуратно зачёсанная седина, выглаженная рубашка и домашние брюки.
— Добрый день, — кивнул он, проходя в кухню и усаживаясь за обеденный столик с газетой «Правда».
— Добрый день, дедушка, — отозвалась внучка, ставя перед ним тарелку с нарезанным хлебом с маслом. — Чаю?
— Да, спасибо.
Разговоры между ними не выходили за рамки необходимого. Никон Трофимович так и не принял брак Елены с Сергеем, хотя продолжал жить с ними в одной квартире. Его безмолвное осуждение девушка чувствовала постоянно.
— Опять в ванной раковина течёт, — обронил старик, не отрывая взора от газеты. — Сантехник обещал прийти в следующий вторник.
— Да, я записала. И ещё нужно вызвать электрика — в коридоре лампочка перегорела.
— Я сам заменю.
На этом разговор закончился. Ни слова о личном — только бытовые мелочи.
После обеда Елена занялась стиркой. Руки покраснели от горячей воды и мыла, кутикулы потрескались до крови.
Дед ушёл к себе, оставив створку двери приоткрытой. Виднелся книжный шкаф с историческими томами, по-военному ровно застеленная кровать, фотокарточки на комоде — дед ещё молодой, в форме с орденами, Анна в выпускном платье. На столике — документы, членские билеты, партийная книжка. Всё было подчинено дисциплине и порядку.
Старик сидел у окна. Спина прямая, но плечи поникшие. Глаза, когда-то ясные, теперь часто устремлялись в никуда.
Под вечер позвонили в дверь. На пороге стоял Олег — в тёмном пальто, с шапкой в руке, осунувшийся, с впалыми щеками и тенями под глазами.
— Привет, — проронила Елена, отступая в сторону.
Брат кивнул, не встречаясь с ней взглядом, и прошёл в прихожую. Из внутреннего кармана достал небольшой свёрток — судя по форме, чай в бумажной упаковке.
— Дед дома?
— Да, у себя.
Больше слов не требовалось. Олег снял ботинки, аккуратно поставил их на газету, чтобы не натекло, и направился прямо в комнату Никона Трофимовича. Даже не обернулся в сторону кухни, куда сестра ушла готовить ужин.
Теперь эти визиты происходили раз в месяц — в первое воскресенье. Брат приносил деду чай — грузинский или краснодарский, купленный на студенческую стипендию. Они закрывались в комнате и разговаривали часами. Вернее, говорил в основном Никон Трофимович, а Олег слушал, лишь изредка вставляя короткие реплики.
Елена вернулась к плите и продолжила готовить ужин. Через стены доносился приглушённый разговор:
— …последний экзамен сдал? — голос деда становился непривычно бодрым в присутствии внука.
— На «отлично», — коротко отвечал Олег.
— Молодец. Анна бы гордилась…
Елена перестала прислушиваться. При упоминании имени матери нож в руке замер над морковью. Она стиснула зубы и продолжила резать — методично, ровными кубиками.
Олег вышел от деда не скоро. Елена стояла в дверном проёме. Поймала его взгляд — холодный, отчуждённый. Хотела что-то сказать, но не смогла.
Из спальни появился Сергей — помятый, сонный. В узком коридоре столкнулся с пасынком. Оба замерли друг напротив друга.
— Привет, Олег, — промолвил отчим. — Как твоя учёба?
Парень сжал челюсти и без единого слова протиснулся мимо, задев плечом. Взял верхнюю одежду с вешалки, надел ботинки и ушёл, аккуратно прикрыв за собой входную дверь.
В квартире снова воцарилось безмолвие.
Холодный январский свет заливал лекционный зал. Елена сидела в третьем ряду, вертела авторучку в пальцах. В тетради — несколько строчек конспекта и узоры на полях вместо записей. Она наблюдала за Игорем Вячеславовичем, который, упершись ладонями в кафедру, рассуждал о русском дворянстве с такой свободой, с какой говорят только о хорошо знакомом. Низкий выразительный голос заполнял аудиторию, заставляя даже самых рассеянных студентов поднимать головы.
Елене было не до конспекта. Сегодня всё внимание принадлежало лектору — высокому мужчине в светлой рубашке со слегка сбившимся набок галстуком. Тёмные волосы падали на лоб, и он отбрасывал их резким движением руки.
— Дворянство в России всегда имело двойственную природу, — говорил он, расхаживая перед первым рядом. — С одной стороны — служилый класс, с другой — прогрессивный слой, породивший декабристов и народников.
Преподаватель сделал паузу, оглядел аудиторию и добавил с едва заметной усмешкой:
— В каком-то смысле дворянство породило силу, которая его и уничтожила. Исторический парадокс, который мы наблюдаем снова и снова.
Елена подметила, как студенты в первом ряду подались вперёд. В замечании лектора было нечто большее, чем констатация исторического факта — в нём прозвучал намёк, тонкий и почти неуловимый, на советское общество, на расхождение между словом и делом. Игорь Вячеславович славился такими репликами. Студенты их ждали, ловили, обсуждали после занятий в курилке и в столовой.
— Возьмём, к примеру, знаменитый «Наказ» Екатерины Второй, — вёл он дальше. — Текст, пронизанный идеями французских просветителей, идеалами свободы, равенства, справедливости. И тот же документ — основа для укрепления крепостного права, усиления власти помещиков над крестьянами. Чувствуете иронию?
Он окинул взглядом аудиторию, тёмные глаза блеснули. Кто-то из студентов хмыкнул, преподаватель улыбнулся краем рта, но тут же вернулся к академическому тону.
Елена слушала, но не вникала. Вместо исторической эпохи она изучала лектора: морщинку между бровями, ладонь, сжимающую мел, ослабленный узел галстука, закатанные рукава рубашки, покрасневшие от увлечённости кончики ушей.
Шуршание тетрадей, скрип ручек, чьё-то покашливание и шёпот вокруг для неё не существовали. Остался только он.
В мыслях она уже задерживалась после лекции. Видела его кабинет с книжными полками до потолка и лампой под зелёным абажуром. Представляла, как Игорь наклоняется через стол, книга падает на пол, его кисть находит её затылок, а сухие тёплые губы накрывают её рот. Как она отвечает с той же жадностью, чувствуя его пальцы в своих волосах.
— В этом контексте становится понятным, почему «Горе от ума» Грибоедова так взбудоражило общество, — голос лектора вклинился в её фантазии. — Фамусовское «Что станет говорить княгиня Марья Алексевна!» — не просто фраза, это манифест. Страх перед общественным мнением сильнее, чем страх перед собственной совестью.
Игорь Вячеславович щурился, произнося язвительные замечания. Тонкие губы изгибались в усмешке, взор скользил поверх голов, а потом резко фокусировался на ком-то из слушателей.
Сегодня — на Елене. Краска прилила к её щекам, сердце застучало, но она не отвела взгляда. Секунда, другая, третья — он держал её в фокусе, потом кивнул, принимая что-то неназванное.
Студенты вокруг записывали, шептались, но для неё существовали только эти глаза — внимательные, умные. Что он увидел? Обычную студентку? Женщину? Понимающую слушательницу?
Лектор перевёл взор дальше, возвращаясь к теме. Девушка осталась сидеть с горящими щеками.
— Итак, подводя итоги, — заключил Игорь Вячеславович, — мы видим, что русское дворянство, несмотря на все свои противоречия, оставило нам богатейшее наследие не только в материальной культуре, но и в сфере идей, многие из которых актуальны до сих пор. На следующей лекции поговорим о том, как эти идеи трансформировались в пореформенную эпоху. Подготовьте конспекты по Хомякову и Кавелину.
Прозвенел звонок. Студенты хлынули к выходу. Елена нарочно замешкалась — роняла ручку, перекладывала тетради. Преподаватель собирал бумаги у кафедры. К нему подошла отличница с первого ряда, за ней ещё несколько человек. Елена ждала, притворяясь занятой, пока все студенты уйдут, но Игорь Вячеславович, закончив разговор, прошёл мимо, к выходу. Не обернулся, не замедлил шага.
Аудитория опустела. Елена провела ладонью по столешнице с вырезанными инициалами. Пахло мелом и старыми книгами. За окном темнело. Она встала, одёрнула платье и направилась к выходу. На кафедре лежал забытый кусочек мела.
Воскресенье тянулось. Одни и те же дела, одни и те же комнаты, одни и те же звуки. Елена протирала книги, пыль кружилась в тусклом солнечном луче. Дед шуршал газетой на кухне. Звонок в дверь раздался неожиданно.
Девушка вздрогнула. Никто не приходил без предупреждения — Олег бывал только в первое воскресенье месяца, а соседи после её свадьбы с Сергеем к ним не заходили, отворачиваясь при встрече.
Звонок повторился. Через глазок она увидела женщину с высокой причёской, коробкой и гвоздиками в руках. Открыв, узнала Кристину Попову, мать Алины. Елена видела её на похоронах матери, да пару раз до того — мельком.
— Леночка! — воскликнула Кристина с улыбкой, будто они были старыми подругами. — Здравствуй, дорогая! Была неподалёку и решила заглянуть.
Её голос звучал слишком громко в привычной тишине квартиры. Елена машинально отметила, что для случайного визита гостья была слишком тщательно одета: бежевый костюм с юбкой до колен, туфли на каблуке, золотая брошь на лацкане жакета. Дорогая помада подчёркивала контур губ, тени на веках нанесены с профессиональной точностью.
— Вот, домашний пирог, — Кристина протянула коробку. — С яблоками. И цветы, просто так.
Елена неловко приняла подношения. В домашнем платье с потёртыми локтями и стоптанных тапочках она чувствовала себя неуместно рядом с этой нарядной женщиной.
— Спасибо, проходите, — пробормотала хозяйка, отступая в сторону.
Гостья переступила порог прихожей, уверенно сняла пальто и повесила на крючок, будто бывала здесь не раз. От неё шёл аромат французского парфюма — не из тех, что продаются в советской парфюмерии, а настоящего, заграничного. Благоухание было смутно знакомым, но Елена не могла вспомнить, откуда.
— Давно хотела навестить вас, — не унималась Кристина, проходя в гостиную без приглашения. — Всё времени не было. Работа, знаешь ли. Во «Внешторге» такая запарка — командировки, отчёты, документы.
Она оглядывала комнату, будто проводила инвентаризацию. Цепкий прищур скользил по книжным полкам, задерживался на фотографиях, изучал мебель. Елена уловила, как взгляд гостьи на секунду остановился на портрете матери.
— Давно не делали ремонт? — поинтересовалась Кристина, проведя пальцем по спинке дивана. — Обои те же, что и десять лет назад, когда я была у Анечки на дне рождения.
Девушка вздрогнула. Она помнила, как гостья приходила несколько раз — громкий смех из кухни, шёпот за закрытыми дверями, облако незнакомого парфюма в коридоре. Но мать никогда не говорила о ней как о близкой подруге. Последние годы Анна замкнулась — приходила домой, без единого слова снимала верхнюю одежду, запиралась в ванной надолго, а потом сидела на кухне с остывающей чашкой чая, уставившись сквозь окно.
— Проходите на кухню, — выдавила Елена, не зная, что ещё добавить. — Я поставлю чайник.
— Конечно, дорогая.
Кристина двинулась по коридору уверенным шагом человека, знающего планировку. У плиты сразу открыла шкафчик над мойкой, достала чашки, расставила на столе. Затем выдвинула ящик столика у окна и извлекла ложки.
— Я помогу, — бросила она, перехватив удивлённый взгляд хозяйки. — Знаю, как тяжело одной управляться со всем хозяйством.
Взяла чайник, наполнила водой, поставила на плиту и зажгла конфорку с первого раза, хотя спичечный коробок был почти пуст, а серные головки отсырели. Гостья двигалась по тесному пространству так естественно, будто это была её собственная квартира.
— Где у вас заварка? В том же месте? — осведомилась она, направляясь к буфету.
Прежде чем Елена успела ответить, Кристина уже открыла дверцу и достала жестяную банку.
— Так и думала, — улыбнулась визитёрша. — Анечка всегда была консервативна в бытовых мелочах. Ничего не переставляла.
В проёме кухонной двери возникла высокая фигура Никона Трофимовича. ФронтовикДед замер на пороге, с нескрываемым удивлением разглядывая незнакомку.
— Здравствуйте, — вымолвил он, выпрямляя спину ещё сильнее, хотя, казалось, это было невозможно.
— Никон Трофимович! — гостья моментально обернулась к нему с сияющей улыбкой. — Как я рада вас видеть! Вы совсем не изменились с нашей последней встречи.
Дед нахмурился, пытаясь вспомнить, где мог встречать эту женщину.
— Вы меня не помните, конечно, — не смущаясь, вела дальше Кристина. — Мы виделись мельком на похоронах Анечки. Я — Кристина Попова, мать Алины. Наши с Аней дочери учились вместе.
— А-а, — протянул старик неопределённо. — Да-да, припоминаю.
— Присаживайтесь, — Кристина указала на стул у окна, приглашая хозяина садиться в его собственном доме. — Я как раз собиралась заварить свежего чаю. Вы ведь любите покрепче, с малиновым вареньем, верно?
Никон Трофимович вопросительно покосился на внучку, но Елена только пожала плечами. Она сама не понимала, откуда эта женщина столько знала об их семье.
— Да, действительно, — ответил дед, медленно опускаясь на стул. — Анна всегда…
— Анечка мне рассказывала, — кивнула Кристина, снимая закипевший чайник с плиты. — Мы с ней часто общались. В институте вместе учились, потом работали неподалёку. Она в спецбольнице, я во «Внешторге». Иногда обедали вместе в столовой на Калининском.
Елена слушала отстранённо.
Гостья разлила кипяток, расставила чашки перед хозяйкой и дедом, достала из коробки пирог и ловко разрезала на равные куски. Всё это время она не переставала говорить — о погоде, о недавнем повышении цен на продукты, о новой постановке в Большом театре. Звонкая, уверенная речь заполняла пространство, вытесняя привычное безмолвие этой квартиры.
— А вы, Никон Трофимович, — Кристина ловко перевела разговор на старика, — вы ведь служили на Дальнем Востоке после войны, верно? Анечка рассказывала, что вы были связаны с какими-то секретными операциями.
Фронтовик напрягся, крепче обхватив чашку.
— Это было давно, — уклончиво отозвался он. — И большая часть информации до сих пор…
— Конечно-конечно, — перебила Кристина с пониманием. — Военная тайна. Я уважаю такие вещи.
Говорила она легко, непринуждённо, но Елена уловила, как дед слегка подался вперёд при упоминании службы. На его лице промелькнуло что-то похожее на интерес.
Входная дверь хлопнула, и через минуту на пороге кухни возник Сергей Витальевич — в распахнутом пальто, со свежим румянцем после прогулки. Увидев Кристину, он замер, и краска схлынула с его щёк.
— Добрый день, — выдавил он хрипло. — Не знал, что у нас гости.
Визитёрша повернулась к нему, и Елена уловила странное выражение, промелькнувшее на её лице — узнавание, оценку и что-то ещё, чему не могла дать определения.
— Сергей Витальевич, — Кристина поднялась и протянула ладонь. — Мы встречались на похоронах, но теперь представлюсь официально: я — Кристина, мать Алины, Леночкиной одноклассницы.
Муж Елены пожал протянутую кисть с видимым усилием. Его взор скользнул по лицу гостьи и тут же ушёл в сторону.
— Очень приятно, — пробормотал он. — Я сейчас… переоденусь.
Он поспешно покинул кухню, а Кристина проводила его внимательным прищуром, прежде чем снова повернуться к столу.
— Чаю, Сергей Витальевич? — крикнула она ему вслед. — Я заварила свежий!
— Да, спасибо, — донеслось из коридора.
Когда Сергей вернулся в домашних рубашке и брюках, Кристина уже разложила пирог по тарелкам. Поставила перед ним кусок пирога, подала чашку с чаем, случайно коснувшись его пальцев. Елена заметила, как дрогнула ладонь мужа.
— Итак, — Кристина откинулась на спинку стула, обводя всех троих цепким взором, — как поживаете? Как учёба, Леночка? Анечка так гордилась, что ты поступила в историко-архивный.
— Нормально, — односложно обронила Елена, почувствовав неловкость под этим изучающим взглядом.
— А вы, Сергей Витальевич? Всё так же преподаёте марксизм-ленинизм?
— Да, — кивнул Сергей, разглядывая скатерть. — Уже семнадцатый год.
— Преданность делу, — улыбнулась Кристина, наклонившись вперёд так, что светлые волосы почти коснулись стола. — Это ценно, в наши дни — почти редкость. А я вот… — она покрутила ложечку между ухоженных пальцев с безупречным маникюром, — после медицинского так и не стала работать по специальности. Сначала устроилась переводчицей в издательство, потом референтом, теперь вот — во «Внешторге».
Она рассмеялась, и смех прозвучал неожиданно громко в тесном помещении. Кристина говорила о себе с непринуждённостью человека, привыкшего быть в центре внимания. Это резко контрастировало с манерой поведения обитателей квартиры, где каждый старался производить как можно меньше шума.
— Я, знаете, зачем пришла? — вдруг заговорила гостья, сменив тон на более серьёзный. — Разбирала свои архивы и нашла кое-что интересное.
Она наклонилась к сумочке, висящей на спинке стула, и достала конверт из плотной бумаги.
— Фотографии, — пояснила Кристина, раскладывая их на скатерти. — Нашла во время уборки. Подумала, вам будет приятно взглянуть.
Елена подалась вперёд. На первом снимке она узнала себя и Алину — совсем маленьких, лет шести-семи, в одинаковых платьицах с кружевными воротничками. Стояли у новогодней ёлки, держась за руки. На втором — их класс на экскурсии в Третьяковской галерее. Девушка легко нашла себя — серьёзную девочку с косой через плечо, стоящую чуть в стороне от шумной группы одноклассников.
— А вот это — редкость, — Кристина выложила ещё один фотоснимок. — День рождения Алины, ей исполнилось десять. Вы с мамой пришли вместе.
На карточке Елена и Анна стояли рядом с праздничным тортом. Мать улыбалась — открыто, радостно, совсем не так, как в последние годы. Волосы распущены, на шее — простая нитка жемчуга, подарок Никона Трофимовича на окончание института.
— А это… — Кристина на секунду замялась, прежде чем выложить последнее изображение, — это мы с Анечкой. В Сочи, ещё когда в институте учились.
Елена уставилась на снимок. Две молодые девушки на пляже, в купальниках, стоят, обнявшись за плечи. Мать смеялась, запрокинув голову, тёмные волосы разметались по плечам. Рядом — Кристина, стройная блондинка, с таким же беззаботным смехом. На заднем плане — море и силуэты гор.
Никон Трофимович потянулся через столешницу и взял снимок. Брови сошлись на переносице, зрачки внимательно изучали изображение.
— Откуда у вас это? — с неожиданной резкостью осведомился он. — Анна никогда не упоминала, что ездила с вами в Сочи.
Гостья не вздрогнула, не смутилась. Спокойно отпила из чашки и мягко улыбнулась:
— Мы же вместе учились. Были близкими подругами. Решили поехать вместе.
Старик продолжал хмуриться, переводя взгляд то на карточку, то на Кристину. Елена понимала его замешательство — она тоже не помнила, чтобы мать когда-либо упоминала об отдыхе с этой женщиной. Но на снимке всё выглядело естественно, непринуждённо.
— Анечка была очень скрытной, — продолжила гостья с лёгким вздохом. — Всегда разделяла работу, дружбу и семью. Может, поэтому вы и не знали о нашей дружбе.
Она взяла карточку из рук деда и рассматривала её с каким-то странным выражением. Елена следила за этим взглядом — в нём было что-то ищущее, большее, чем просто ностальгия.
Сергей тоже наклонился ближе, чтобы рассмотреть снимок. Его плечо почти касалось плеча Кристины. Она не отодвинулась — наоборот, слегка подалась в его сторону, так что их локти соприкоснулись. Контакт длился секунду, но Елена это уловила, и внутри всё сжалось — не от ревности к мужу, которого она не любила, а от страха потерять ту шаткую устойчивость, которая ещё оставалась.
— У вас очень уютная квартира, — обронила Кристина, оглядываясь. — Я всегда любила бывать у Ани. Здесь было какое-то особенное спокойствие.
Девушка подметила, как визитёрша переключилась с фамильярного «Анечка» на более интимное «Аня» — так мать называли только самые близкие. И ещё отметила, как дрогнули пальцы Сергея, державшие чашку.
— Ой, засиделась я у вас! — Кристина бросила взгляд на запястье с часами и всплеснула руками. — Мне пора бежать. Обещала Алине помочь с анатомией. Она у меня пошла по моим стопам — в медицинском учится. Второй курс уже.
Она начала собирать снимки обратно в конверт, но остановилась, разглядывая пляжную карточку.
— Этот оставлю вам, — промолвила Кристина, протягивая его Елене. — На память о маме. Она очень любила море.
Девушка взяла фотографию. Это была чужая мама — смеющаяся, беззаботная, с распущенными волосами. Не та строгая, сдержанная женщина, которую она знала последние годы.
В прихожей Кристина долго обувалась, не переставая болтать — о планах на отпуск, о новой квартире, полученной через профсоюз, о том, как изменился город в последнее время. Сергей стоял рядом, держа её пальто, неестественно напряжённый.
— Ну, до свидания, — проронила Кристина, застегнув последнюю пуговицу. — Спасибо за тёплый приём.
Обняла Елену — быстро, формально, от неё веяло тем же загадочным парфюмом и чем-то ещё, неуловимым. Затем пожала руку Никону Трофимовичу, который тоже вышел проводить гостью. А когда повернулась к Сергею, легонько тронула его запястье и промолвила, устремив прямой немигающий взор:
— В следующий раз привезу больше фотографий. У меня их много. Целый альбом воспоминаний.
В этих словах Елена услышала скрытый подтекст — угрозу или обещание, она не смогла определить. Но видела, как побелели фаланги пальцев Сергея на дверной ручке.
Когда дверь за ней закрылась, в квартире на несколько секунд повисла тишина. А потом снова проступили привычные звуки — шуршание газеты, скрип половиц. Но что-то неуловимо изменилось. В воздухе остался запах чужих духов и отголосок чужого смеха.
Степан вошёл в знакомый кабинет Суламова. В воздухе, как всегда, висел дым «Беломора», привычно скрипели половицы у порога, никуда не делась трещина на стекле портрета Дзержинского. Только сегодня жалюзи были опущены, и полоски света ложились на пол косыми линиями.
— Разрешите, товарищ полковник? — Родионов вытянулся по стойке «смирно», хотя знал, что начальник не любит формальностей без посторонних.
— Заходи, — Суламов кивнул на стул напротив. — Дверь закрой.
Капитан прикрыл за собой двери, сел на жёсткий стул, положил папку на край столешницы. Между ними повисло молчание — привычное, как между людьми, знающими цену словам. Полковник взял кружку с остывшим чаем, отпил глоток и поморщился.
— Докладывай, — бросил он, возвращая кружку на место. — Что нового по делу Ставицкой?
Родионов открыл папку, достал несколько фотокарточек и разложил перед начальником.
— Материалы от нашего агента в салоне Мясниковой, — пояснил он, указывая на снимки. — Страницы из гроссбуха, в котором ведётся учёт посещений и оплат. Вот здесь, — указал на колонку цифр, — суммы в рублях. А здесь, — палец скользнул вправо, — валютные поступления, отмеченные латинской буквой «V».
Суламов придвинул карточки, надел очки и склонился над цифрами. Черты лица оставались непроницаемыми, но пальцы, державшие снимки, заметно напряглись.
— Доказательств достаточно для возбуждения дела, — продолжил Родионов. — Валютные операции, проституция, возможно, шпионаж. Можем брать Мясникову и всю сеть хоть сегодня.
— Не торопись, — полковник снял очки и потёр переносицу. — Ты же понимаешь, кто там бывает. Не только иностранцы, но и наши… деятели. Высокого ранга. Прежде чем браться за таких, нужно десять раз подстраховаться.
Капитан кивнул, но в глазах мелькнуло едва заметное нетерпение. Из папки он извлёк ещё один лист — машинописный отчёт с красным грифом «совершенно секретно».
— Это ещё не всё, товарищ полковник, — голос стал тише. — Я проследил путь денег. От борделя до конечного получателя.
Суламов вопросительно поднял бровь. Родионов положил перед ним отчёт и указал на подчёркнутую строчку.
— Деньги получает некая Литарина. Полковник Ольга Михайловна Литарина. Из первого управления. После получения денег Литарина регулярно встречается с Георгием Ордынцевым, завсектором отдела международных отношений ЦК.
В кабинете стало тихо. Суламов смотрел на подчёркнутое имя, не отрываясь, будто ждал, что оно исчезнет с бумаги. Рука потянулась к серебряному портсигару на столе, пальцы нервно постукивали по крышке.
— Проверял? — спросил он наконец, и голос звучал глуше обычного.
— Трижды, — Родионов был сосредоточен и спокоен. — Разными способами, через разные источники. Всё сходится. Притоны курирует первое управление через Литарину. Какая-то особая секция, подчиняющаяся напрямую руководству. Автономная ячейка с собственным бюджетом и отчётностью.
Суламов побледнел. Рука, державшая портсигар, дрогнула. Отвёл взгляд, уставившись в пол.
— Ты понимаешь, куда лезешь? — спросил тихо.
Родионов не изменился в лице. Методично собрал фотографии, сложил обратно в папку, положил на стол — каждое движение точное, выверенное. Лишь в глазах промелькнула сдержанная ярость.
— Одна из врачей умерла под членом ЦК, — ответил он твёрдо. — Это бордель, не оперативная работа.
Суламов поднял глаза — в них была усталость и что-то ещё, похожее на страх. Не за себя — за Родионова, за дело, которое они начали, не подозревая, куда оно заведёт.
— Литарина… — произнёс он имя медленно, будто пробуя на вкус. — Я помню это имя. Она была актрисой и проходила по делу о проституции. А потом вдруг — раз! — и уже майор КГБ. Без академии, без выслуги. И сразу в закрытый отдел. А этот Ордынцев… Он же у Пономарёва работает, секретаря ЦК. А Пономарёв — человек Суслова. Ты понимаешь, на какой уровень мы выходим?
Родионов молча кивнул.
— Первое управление, — продолжал Суламов, глядя мимо собеседника. Пальцы барабанили по столу. — Разведка. Если они замешаны… мы вторгаемся на их территорию. А за Ордынцева… — он резко понизил голос до хриплого шёпота, — за Ордынцева нас Суслов живьём съест. Без соли.
В кабинете стало тихо. За окном падал снег — крупные январские хлопья опускались, медленно кружась в морозном воздухе. Батарея под подоконником негромко потрескивала.
— У нас четыре трупа, — сказал наконец Родионов. — Четыре женщины, умершие от внезапной остановки сердца. Все — врачи правительственной клиники. Все — с одними и теми же признаками. Если первое управление замешано в этом… значит, надо идти дальше, а не сворачивать.
Суламов встал из-за стола, прошёлся по кабинету. Остановился у окна, отодвинул штору, глядя на серый московский пейзаж.
— Ты помнишь дело Рябова? — спросил, не оборачиваясь.
— В пятьдесят девятом? — Родионов нахмурился. — Что-то связанное с торговлей информацией?
— Не совсем, — Суламов повернулся к нему. — Он был из нашего отдела. Хороший оперативник, честный. Начал копать какое-то дело… Я деталей не знал, мы тогда не были близки. И вдруг — исчез. Просто испарился. Жена получила похоронку — погиб при исполнении. Закрытый гроб, скромные похороны. А через год я случайно встретил его в Ялте. Сидел в кафе с какими-то иностранцами, смеялся, пил вино… Я окликнул его, а он посмотрел на меня так… будто сквозь стекло. И сказал: «Вы обознались, гражданин».
Суламов вернулся к столу, тяжело опустился на стул.
— Потом мне объяснили, — продолжил после паузы. — Рябов влез в какую-то операцию первого управления. Случайно. По незнанию. И ему дали выбор: либо исчезнуть для всех и работать на них под новой легендой, либо… не исчезать, но умереть по-настоящему.
Родионов слушал, не перебивая. Лицо его оставалось спокойным, но внутри нарастала тревога — не за себя, за дело. За девушку с фотографии, дочь Анны Ставицкой, оставшуюся одной в этом мире интриг.
— Я понимаю риск, товарищ полковник, — сказал он наконец. — Но мы должны дойти до конца. Иначе зачем всё это? — он обвёл рукой кабинет.
Суламов долго молчал, разглядывая подчинённого. Потом глубоко вздохнул, опустил плечи и, глядя на капитана через край чашки, выдавил:
— Пойдём докладывать Андропову вместе. Я за тебя отдуваться не собираюсь.
В этих словах была не только тревога, но и решимость. Оба знали, что значит доклад председателю КГБ. Шаг, после которого уже нельзя будет повернуть назад. Либо Андропов поддержит расследование и прикроет их от первого управления, либо они повторят судьбу Рябова.
Родионов кивнул, вставая.
— Когда?
— Сегодня, — ответил полковник, тоже поднимаясь. — Приём в шесть. Я позвоню, скажу — срочное дело. Найдёт время.
Он застегнул китель, одёрнул полы. Родионов собрал бумаги обратно в папку, крепко сжал в руках.
— А теперь иди, — сказал Суламов. — Подготовь все материалы. Конкретные факты, имена, даты. Ничего расплывчатого. Андропов не любит предположений.
Родионов направился к двери, но у порога остановился, обернулся.
— Товарищ полковник… спасибо.
Суламов махнул рукой.
— Не за что пока благодарить, капитан. Посмотрим, что скажет Юрий Владимирович.
Когда дверь за капитаном закрылась, хозяин кабинета медленно опустился в кресло. Рука потянулась к ящику стола, где лежала фляжка с коньяком — маленькая слабость, которую он позволял себе в исключительных случаях.
Сегодня был именно такой случай.